Завсегдатаи магазина «Ферма и хозяйство» критиковали отца за пренебрежение вещами, обязательными для сельского жителя. Его ферма была, по сути, слегка разросшимся огородом — причем только слегка. И амбар свой он покрасил не как все, дешевым, маскирующим кровь ярко-красным суриком, который на фоне зелени полей слишком сильно напоминал матери Рождество, — а белым и голубым, как небо. За это отцу вечно перемывали косточки в магазинах кормов и сельскохозяйственных припасов в округе. (Впрочем, мою мать, как я считала, эти цвета радовали, напоминая о Хануке и Израиле, хоть она и утверждала, что презирает то и другое. Способность матери испытывать счастье была как маленькая суповая косточка, придающая аромат большому котлу супа.) Кроме того, наш дом был слишком вычурным по местным меркам, смесь кремового городского кирпича с чикагским, сложенная в золотой и пыльно-розовый узор, с мансардными окнами, как у зажиточного фермера, не по чину отцу. Зубцы и нижние поверхности балок отец красил коричневым, или оранжевым, или, по временам, мрачно-фиолетовым. Он что, какой-нибудь голубок из Миннесотского балета? Но отец притворялся, что не слышит, и продолжал жить, ведомый собственными целями и собственным чувством юмора. Он своими руками пристроил к дому гостиную — экологически чистым способом, первый в округе. Он сам смешивал штукатурку из глины, набирал на мастерок и облеплял ею перевязанные проволокой тюки соломы, утрамбованные в проемы между балками. Соседей это не впечатлило: «Да чтоб я провалился. Бо слепил мазанку и пристроил к дому, будь он неладен». Подоконники были из известняка, но искусственного, их просто заливали в форму. Отца трудно было сбить с пути. Он обожал старый бело-голубой амбар с помещением для дойки и ржавыми ведрами, которые никогда не выбрасывал, и протекающий поблизости ручей, где все так же охлаждали молоко. В ручье был рыборазводный садок. Еще наши земли включали в себя клочок леса и несколько пахотных полей. На самом деле отец держал обычное пастбищно-выпасное хозяйство на склонах, но местным он казался достойным презрения, крайним чужаком. В глазах окружающих его странности не просто мешали ему стать своим. Они выходили за всякие рамки, перерастая в вопросы о Боге, человеке и мире. Отец старался не пользоваться гибридными семенами. Он даже огурцы с пониженной горечью не сажал. Поэтому салат у него шел в стрелку раньше, чем у соседей. Возможно, это казалось им смешным — наряду со слишком маленьким наделом, неявкой на церковные ужины и сельскохозяйственные ярмарки и эксцентричной супругой непонятной национальности, которая встает слишком поздно для фермерши и не слишком утруждает себя работой по дому. (Мать ставила в торцах клумб зеркала, чтобы цветов хотя бы казалось вдвое больше, чем на самом деле.) Отец был еще хуже, чем «книжным фермером», — он фермерствовал по журнальным статьям. Его уважали даже меньше, чем тех, кто выращивал женьшень. Но все-таки он пытался войти в милость у соседей: например, засевал небольшой участок соей, чтобы обогатить почву и оттянуть вредителей от соседской люцерны, помочь соседям немного. Он занимался севооборотом — не только ради здоровья почвы, но словно играл в войну, стараясь дезинформировать врага: если в этом году посеять пшеницу на бывшем картофельном поле, а картошку — где раньше была соя, на полях реже заводится картофельная совка. Вероятно, совка устает от бесплодных поисков еды и начинает клевать носом. На наших землях почва была шоколадной и бархатной, как вино, а вытравленная антибиотиками грязь на полях соседей громоздилась унылыми серыми комьями. Отец занимался локальным, экологически чистым, органическим, неторопливым земледелием, одиако много лет назад он не продался ни одному из кооперативов органического земледелия, которые скупали земли у огородников. Это еще больше укрепило стену между ним и соседями. Его дразнили «тофу-Том», или «Бо, принц тофу», или просто «Бофу», хотя выращивал он картошку.
— Да, его картофель пользуется славой — во всяком случае, в определенных кругах, — поспешила добавить я. — Даже моя мать о нем высокого мнения, а ей трудно угодить. Однажды она сказала, что эта картошка — «небесный дар». Она называла ее
Я явно слишком много болтаю.
— Это забавно, — сказала Сара.
— Да. Она считала, что его сортам не придумали достойного имени.
— Вероятно, она права. Это интересно.
Я испугалась, что Сара из тех, кто не смеется, а говорит «это очень смешно», не улыбается, а говорит «это очень интересно», не обзывает собеседника идиотом, а говорит «на самом деле все несколько сложнее». В беседе с такими людьми я всегда терялась, особенно с теми, кто любит на слова собеседника загадочно отзываться: «Понимаю». Обычно я просто немела.
— Ты знаешь, отец Жанны д’Арк выращивал картофель, — сказала Сара. — Именно на картофельном поле отца она впервые услышала голоса. Эта картошка вошла в легенду.