Мне вдруг показалось, что я старый индейский вождь, при жизни которого мир бесповоротно изменился. Молодежь никогда не узнает, как в прежнее время воины, даже самые сильные, клонились в седле от усталости под конец долгого странствия. Но если Рейнальдо способен ощутить зыбкость собственного пути, может быть, мы сможем предаваться отчаянию вместе. Несмотря ни на что, я не считала его неисправимо религиозным. Он отказывался есть сардельки, но это можно понять. Когда они горячие, то плюются кипящим жиром, а холодные похожи на саму смерть…
— Я не знал, что ты способна на такое кощунство, — сказал он. Не улыбка ли это?
— Ну что ж, иногда творение превосходит творца. Ты же знаешь. Компьютер может обыграть чемпиона по шахматам. Бывает, что сын умнее отца. — Про Франкенштейна лучше не упоминать. — Может быть, Библия с ее тщеславным, ноющим богом пытается объяснить нам, что тварный мир божественнее Творца. Гляди-ка! Меня за эти слова не поразило громом!
— Иногда приходится подождать.
— Чего, удара грома?
— Его тоже. Вообще всего.
— Замечательно. — И я добавила: — А не может ли борьба за веру быть подобрее, поделикатнее?
— Мы обязаны повиноваться Богу.
— Ну так пусть он изъясняется четче. А то ничего не разобрать.
— Он сделал вестниками нас.
— Как мило, что у него есть персонал и отделения в разных городах.
— Мы — Его овцы…
— Я не такой персонал имела в виду…
— …И вместе с тем — Его волки.
— Это как-то очень сложно.
— Человечество — источник всяческих страданий.
— И источник всяческого Бога. — Я начала зарываться. — Но как я уже сказала, создание часто превосходит величием создателя.
Что это — гордыня или теория разумного замысла?
Он молчал, улыбаясь не-улыбкой. Я начала клониться и падать в его сторону, словно бурю чувств, бушующую во мне, можно было неким волшебством претворить в полезную привязанность. Может, если я попытаюсь его поцеловать… Но он отстранился. И тогда я медленно встала, отступила — осторожно, по шажку. Он заговорил. Моя ветка яблони упала на пол рядом с ним.
— В мире миллиард мусульман, — сказал он.
— Это ты к чему? Чтобы я нашла себе другого такого же?
Он пригвоздил меня взглядом, исполненным силы. Это он умел — колоссальную сосредоточенность в лице и в глазах:
— Такая возможность не исключена.
Глаза на миг блеснули жалостью к нам обоим.
— Из камня крови не выжать, — печально сказал он, вероятно подразумевая любовь. Он облюбовал это выражение и уже не раз прибегал к нему в разговоре со мной.
— Еще как можно выжать, — я не оставляла стараний.
— Можно?
— Ну да. Можно.
— Как же это?
— Надо отправиться в карьер, где добывают камень.
— В карьер?
— Ну да, в карьер, туда вечно подбрасывают трупы.
Он засмеялся.
— А что, Коран не запрещает смеяться над черным юмором? — Поиздеваюсь над ним немножко, кто мне запретит?
— Нет, — ответил он.
— В каждой книге множество пробелов…
— Молчания…
— А значит, кто его знает, что там на самом деле написано между строк? Все эти многозначительные паузы!
Но тут он понял, что над ним смеются, лицо застыло бескровным камнем, и стало ясно, что он уже полностью и окончательно собрал вещи и ушел. Найти живого его теперь было все равно что искать живого шахтера в шахте под обвалом. Я могу бурить, копать, светить фонариком в разные коридоры, но шансы увидеть его снова, во всяком случае прежним, скажем так, не в мою пользу.
— Ты постоянно увиливаешь от сложных моментов в разговоре!
— Надеюсь, что так!
— Ты мне солгал, — сказала я наконец.
— Лгать неверным значит просто разговаривать с ними на их языке.
Это прозвучало как афоризм с бумажки, вынутой из печенья, — такими я закладывала все свои учебники.
— Я всегда была тебе верна.
— В твоей системе понятий это так.
— Теперь ты начнешь рассуждать о загнившей Америке? Ты что, не понимаешь? Я с тобой согласна!
Он промолчал.
— Надеюсь, ты не учишься пилотировать самолет! Он помотал головой:
— Нет.
Я продолжала отступать, и с подоконника блеснули две белые таблетки и рулон туалетной бумаги.
— Что это? — я указала на таблетки. Сердце переключилось с частых щелчков (будто игральную карту сунули в спицы крутящегося велосипедного колеса) на беспорядочные громкие удары, словно кроссовка крутится в барабане сушильной машины.
— Это на случай чрезвычайной ситуации. И для поддержания гигиены, разумеется. Ты про таблетки? Они сделаны из бразильского картофеля — сразу две интересующие тебя темы.
— Неужели.
— Картофель и Бразилия.
— Я поняла. — Страх и скорбь вспыхнули одновременно, как две полосы огня, гасящие друг друга. У меня не осталось решительно никаких конструктивных чувств. — Как бы тебе ни хотелось устроить конец света, не выйдет. Прямо сейчас семена всего на свете хранятся в контейнерах в вечной мерзлоте Норвегии.
— Кто их найдет?
— Люди найдут.
— Я не сомневаюсь, что ты права.
— Правда? — на другом подоконнике я заметила небольшую упаковку тампонов. — А это у тебя зачем?
— На случай чрезвычайной ситуации. Если события будут развиваться по наименее благоприятному варианту. Ими останавливают кровь в ранах.
— Неужели.