Периодически объезжал части военного округа его командующий, коим в те годы был великий князь Владимир Александрович. За годы моего предводительства он был раз и в Старой Руссе. Уже не молодой, но еще очень красивый человек, военным он был посредственным, хотя, казалось бы, быв командиром корпуса в Турецкую войну, он должен был бы иметь боевой опыт. Фактически за него распоряжались все время начальники штаба округа, долгие годы Бобриков, а затем Васмундт. Не знаю, был ли великий князь образованным и умным человеком, как уверяли иные, но в тот единственный раз, что я с ним завтракал в Вильманстрандском полку, он на меня произвел странное впечатление, особенно, когда просто окрикнул скромного графа Медема: «Губернатор, едем!» Вообще, великие князья его возраста еще сохранили отчасти манеры Николая I, да и Александра II, еще говоривших всем «ты» и смотревших на всех свысока. На их несчастье к этому времени отношение к ним стало иным, да и самое их поведение не внушало больше того трепета, как предшествующим поколениям.
Осенью 1897 года мне пришлось распутываться с делами по оценке земель, отчужденных под постройку Псково-Бологовской железной дороги. В оценочной комиссии менялись, в зависимости от участка, земские начальники, и, так как их голос давал перевес разделившимся пополам остальным голосам, то оценки совершенно одинаковых, рядом лежащих земель колебались между 100 и 300 рублями за десятину. Сурин был за самые высокие оценки, а Сесицкий за самые низкие, оба без всяких оснований. Мне пришлось председательствовать при рассмотрении жалоб и крестьян, и железной дороги на эти первоначальные оценки, но привести их к одному уровню мне так и не удалось. Обычно все эти дела шли на окончательное рассмотрение в Государственный Совет, который, если не ошибаюсь, установил свою цену, чему дивиться не приходилось, ибо, повторяю, наши были ни на чем не основаны. Зато через несколько лет, когда мне пришлось председательствовать в комиссии по оценке городских имуществ, отчужденных под расширение парка Старорусских минеральных вод, я собрал все возможные данные, и оценка, насколько я мог судить, отвечала действительной стоимости участков. Против нее протестовала тогда дирекция минеральных вод, но безуспешно. В числе отчужденных тогда домиков был и принадлежавший известной артистке Савиной, которая в течение ряда лет проезжала летом в Старую Руссу, а подчас и выступала в его театре.
Оценка земель, занятых железной дорогой, происходила, когда она уже заканчивалась постройкой, и вскоре в Старой Руссе состоялось ее торжественное открытие, на котором я почему-то не был. Во время завтрака по этому случаю, около станции Волот произошло, однако, и первое крушение на ней. Машинист какого-то резервного паровоза, чтобы не опоздать на завтрак, пустил машину полным ходом и на закруглении вылетел из рельс. Объясняли это тем, что около Волота путь в одном месте долго оседал, и как раз в этом месте и произошла катастрофа.
Строил дорогу управляющий Новгородской линии инженер Свенцицкий, с которым мне позднее пришлось быть вместе членом 3-й Государственной Думы, где он представлял Виленскую губернию. Летом в те годы в Старой Руссе жила его семья — жена и ряд маленьких сынишек, и у них постоянно останавливался прокурор Всеволожский, остроумный, но подчас неприятный господин. Жена Свенцицкого, дочь известного строителя Литейного моста в Петербурге — Кербадзе, красивая и любезная, привлекала всегда в дом много гостей, и как раз в 1897 году на ее именины Всеволожский устроил хозяевам сюрприз, едва ли им понравившийся. Когда все гости собрались, в гостиную ворвались сынишки хозяев и повалились в кучу: «Что это такое?», — спросил Всеволожский, на что они хором ответили, — «Клю-сение поезда»… «А кто строил дорогу?» — «Инзенел Свенцицкий». Утверждали, что, действительно, дорога была построена не блестяще.
Кажется, в октябре этого года в Старой Руссе был большой пожар. Сгорело около моста через Полисть больше 30 домов. Когда они отстроились вновь, один из них был куплен земской управой, а в другом Кучинский и я сняли верхний этаж под помещение съезда, которым мы могли затем гордиться все время, что мы оба работали в Старой Руссе.
