Якубовского вскоре заменил скромный и порядочный другой начальник тюрьмы (фамилию его я забыл), и при нем помощником оказался очень аккуратный, но ограниченный молодой человек, некий Бородулин. После 1900 года, когда Васильчиков был Псковским Губернатором, Бородулин обратился ко мне с просьбой рекомендовать его князю, ибо, будучи псковичем, хотел бы служить в родных местах, причем просил о месте начальника какой-нибудь маленькой уездной тюрьмы. Я написал о нем Василъчикову, но результат оказался совершенно неожиданным: Бородулин был назначен начальником Псковских арестантских отделений, и оказался и тут отличным, с точки зрения начальства, служащим. При его исполнительности и, как мне говорил Васильчиков, несомненной честности, это было понятно, и вскоре он был назначен начальником одной из каторжных тюрем в Забайкалье, кажется, Акатуевской. Здесь, однако, сказалась его ограниченность и непонимание того, что не только надо иметь то или иное право, но и уметь его применять. Очутившись перед значительной группой политических арестантов, он стал строго формально применять к ним обычно забываемые требования уставов и инструкций и представляемые ими начальнику права, и в результате вскоре, в годы первой революции, был убит.
С наступлением зимы началось мое знакомство со школьным делом в уезде, так как по должности предводителя я состоял и председателем Училищного совета. Делопроизводство его лежало на инспекторе народных училищ Кострицыне — уже старике, еще одном ископаемом прежней эпохи. И про него ходили неважные слухи, рассказывали, например, что он брал с учителей за то, чтобы переводить их в школы, где было приличное для них помещение. Поэтому я не плакал, когда он вскоре ушел и его заменил П. М. Шевяков — незаметный, но порядочный человек.
В 1897 году в Старорусском уезде было 6 министерских школ, 30 земских и 60 церковноприходских. Министерские помещались в собственных зданиях, и вообще были обставлены лучше других. Земские большей частью еще помещались в простых крестьянских избах, на севере России более просторных, чем в центре, но все-таки мало пригодных для школ; а церковно-приходскиё большей частью в церковных сторожках, тоже слишком маленьких. В церковных школах учителями были часто дьяконы, должности которых специально подчас учреждались для преподавания в школе и которые за него ничего не получали. В то время Старорусское земство выдавало пособия этим школам по 50 рублей в год на учебники и учебные пособия. Это было время борьбы между земскими и церковно-приходскими школами, борьбы, которую я сейчас иначе, как абсурдной, назвать не могу. Связана она была с именем Победоносцева, но мне непонятно, как этот, во всяком случае, умный человек, мог придавать какое-либо политическое значение распространению церковно-приходских школ.
В течение шести лет я ежегодно бывал, в среднем, в 30–40 школах — и земских, и церковно-приходских, и в общем мало видел между ними разницу, да и ту надо приписать главным образом, большей бедности последних. Среди земских школ было много прекрасных, как, например, Поддорская, где учил Д. И. Федулин вместе с дочерью Анной Дмитриевной, или Цемянская, где прекрасных результатов добивался невеселый и хмурый Подосиновиков — как говорили, выпивавший. Но прекрасные школы были и среди церковно-приходских — например, Шотовская, где учила молоденькая сестра тоже молодого священника. С другой стороны, однако, надо признать, что самые плохие школы были среди церковно-приходских: учительницами в них назначались обычно «епархиалки» (из коих было немало и среди земских учительниц), но так как в духовном ведомстве эти места давались часто, как пенсия за службу их отцов, то учительницами терпелись подчас полные бездарности, которые не были бы даже приняты в земские школы. Моральное воспитание отсутствовало одинаково во всех школах, кроме редких исключений, а также отсутствовало еще и политическое воздействие учителей на детей, как в монархическом, так и в революционном духе. Припоминается мне лишь один разговор в училищном совете — об учителе, которого жандармы обвиняли в левой пропаганде, но вне школы, насколько мне помнится, никакого постановления о нем вынесено тогда не было.
Весной все члены училищного совета распределяли между собою школы для присутствия на выпускных экзаменах. Число являющихся на них бывало не велико, человек пять в среднем на школу, но зато обычно сдавали они экзамены прекрасно. Припоминается мне, что я затруднился решением какой-то арифметической задачи из известного учебника Малинина и Буренина, по которому я сам когда-то учился, а все экзаменующееся решили ее без всякого затруднений. Как-то по этому поводу Васильчиков мне рассказал, смеясь, что он задал на экзамене вопрос, вызвавший общее смущение — о «купели Гефсиманской», и как к нему наклонился инспектор с поправкой: «Вы, ваше сиятельство, вероятно хотели спросить о купели Силоамской?».
