Приблизительно в это же время я был назначен председательствующим директором местного тюремного отделения. Вся организация этого Комитета и отделений была создана в Николаевские времена по идее известного доктора Гааза, и, несомненно, сыграла свою роль в культурном развитии России; было бы впрочем ошибочно ее переоценивать, ибо в этой организации участвовали большею частью все те же лица, которые руководили местной администрацией. В Старорусском отделении, кроме разных должностных лиц, участвовали всего два не служащих «директора» — бывший чиновник Морского комиссариата, в честности которого никто не был уверен, но который был полезен, ибо энергично следил за тем, чтобы не крали другие; зато надежным элементом был А. Т. Иванов, казначей отделения и местный купец, который и производил все закупки за счет отделения. Хозяйство тюрьмы носило двойственный характер: отделение сдавало начальнику тюрьмы дрова, муку, мясо, соль, масло и т. п., а овощи выращивались на тюремном огороде под наблюдением начальника тюрьмы. На продовольствие арестанта отпускалась в день стоимость трех фунтов муки, то есть в среднем за эти годы 9 копеек, но полагалось каждому заключенному три фунта не муки, а хлеба. На экономию на «припеке» (в среднем 18 фунтов на пуд) полагалось закупать мясо и всякие приправы. Иванов справлялся с этой механикой удачно и кормил арестантов сытно, хотя и ходили слухи, что первый при мне начальник тюрьмы старик Якубовский и себя при этом не забывал.
Старорусская тюрьма была первой в России после дома Предварительного заключения в Петербурге, построенной по системе одиночного заключения. Нормально могли в ней помещаться 160 человек, но в мои времена этого числа обычно не бывало. Громадное большинство их были местные крестьяне, и мало кто из них был осужден за «имущественные преступления». Большинство сидело по «пьяному делу». Редкий праздник проходил в уезде без убийств в драке, причем орудием убийства обычно бывала жердь из изгороди, как ее называли «трёсточка». Как было сказано в одном полицейском протоколе, обвиняемый бил свою жертву «обнаженным колом по головному черепу до тех пор, пока из носу кровь не пошла». Понятно, что смерть была нормальным результатом такого обращения. Политических арестантов при мне не было совсем, а более интеллигентных было всего два за 6 лет, оба осужденные по сенсационным процессам в Петербурге и почему-то пересланные для отбытия наказания к нам. Уже застал я в тюрьме Ольгу Палем, убившую своего любовника студента Довнара; по-видимому, личностью он был неважной, ибо пользовался деньгами ее содержателя, и наказание ей было назначено мягкое. Однако она была, вероятно, не вполне нормальна (хотя психиатры это и отвергали), и изводила всех своими самыми разнообразными жалобами. Я бывал в тюрьме обычно раз в месяц и обходил всех арестантов, причем в ее камере терял не меньше четверти часа на совершенно праздные разговоры. Возможно, конечно, что для нее это было одно из немногих доступных арестанту развлечений. Вскоре после ее выхода из тюрьмы она вышла замуж за морского офицера, которому пришлось из-за этого уйти в запас. Во время Японской войны этот, как говорят, вполне порядочный человек, вел себя вполне достойно и остался на действительной службе. Однако, когда я был уже членом Государственной Думы, меня вызвала в приемную какая-то по фамилии неизвестная мне дама, оказавшаяся Ольгой Палем, с просьбой помочь служебному продвижению ее мужа, вероятно ничего об этом ее визите не знавшем. Отделаться от нее и в этот раз было не легче, чем бывало в тюрьме.
Одно лето в Старой Руссе я видел несколько раз в парке красивую брюнетку, какую-то балтийскую баронессу, жену скромного помощника начальника товарной станции Старая Русса Геккера. Как позднее выяснилось, она была на содержании у известного петербургского окулиста профессора Донберга, изобретателя известной в то время лампы и большого любителя женщин. Геккер потребовал от него объяснений и убил его, когда тот ему в них отказал. Не знаю почему, его прислали в Старорусскую тюрьму, но как-то, войдя в ее канцелярию, я почувствовал себя очень неловко, увидев вытянувшегося за столиком Геккера, теперь тюремного писца. Ни разу я с ним в тюрьме не говорил, но чувство неловкости в отношении этого человека, которого я видал раньше в другой обстановке, у меня оставалось до самого конца его пребывания в тюрьме.
