Азартные игры меня никогда не увлекали, и страсть к игре мне всегда была непонятна, а тем более, когда она доводила людей до бесчестности, но сколько раз приходилось мне встречаться с такими случаями. Отец и бабушка рассказывали мне про целую шайку шулеров из блестящей гвардейской молодежи, обнаруженную в 60-х годах; чтобы оставить незапятнанной честь мундира, эти офицеры ушли из своих полков по прошению, и позднее вновь появились в Петербурге, как ни в чем не бывало. Бывали такие случаи и в среде моих товарищей, и я помню два случая удаления по товарищескому суду из Правоведения за шулерство, хотя и не из моего класса. Третий случай интересен потому, что никаких мер против виновного принять было нельзя. Случился он в следующем за мной выпуске, уже по окончании экзаменов, с неким Жеребковым, пойманным в шулерстве будущим мужем певицы Вяльцевой — Бискупским. Все, что было возможно сделать, это лишить Жеребкова права на ношение правоведского значка, что не помешало ему быть потом нотариусом в Москве и оформлять там разные темные сделки. Любопытно, что этот Жеребков принадлежал к наследственно преступной семье: отец его, генерал от кавалерии был командиром одного из гвардейских казачьих полков, и избежал суда по делу о злоупотреблениях в этом полку, по которому были осуждены его преемники генералы Греков и Иловайский, только вследствие истечения срока уголовной давности. Другой сын генерала, офицер Атаманского полка, был осужден в каторжные работы за убийство однополчанина Иловайского. Все тогда морально осуждали Жеребкова, и, в частности, указывали, что, начав стрелять в Иловайского в бильярдной собрания полка, он спокойно добил его, когда тот уже лежал на полу. Между тем, этот убийца был вскоре помилован, даже, кажется, не дойдя до Сибири «во внимание к заслугам отца». К сожалению, право монарха помиловать использовалось часто его окружающими в весьма некрасивых личных интересах.
Возвращаясь к Старой Руссе, должен отметить ее театр, в котором во время сезона играла недурная труппа с участием всегда столичных актеров. В 1899 г. театр снял известный старый актер А. А. Нильский, скоропостижно умерший во время сезона. В семье его я провел тогда ряд очень милых часов. В его труппе играла гастролершей М. Г. Савина, о которой я уже упоминал и которая господствовала тогда на русской сцене, и с которой я познакомился в это лето. Лично я не был таким поклонником ее таланта, как многие другие, и всегда считал, что, например, Ермолова гораздо выше ее, и личное знакомство с Савиной скорее разочаровало меня в ней и как в человеке. Я ее встретил через 20 лет после того, что ею увлекался Тургенев, и в ней, естественно, уже не было той юношеской прелести, что очаровала великого, но уже старого писателя. Но меня поразил ее эгоцентризм, обычно наблюдающийся только у второстепенных артистов. Насколько она все сводила к себе, доказывает ее фраза, сказанная моей жене, с которой они как-то завтракали вместе за столом Тиличеевых в парке. Жена сказала, что она уезжает в Рамушево, где оставила детей, на что Савина ей обиженно заметила: «Как, графиня, ведь я сегодня вечером играю». Видал я в те годы в Руссе и Далматова, и Дальского, но дальше мимолетных встреч наше знакомство не пошло.
В январе в те годы собиралось обычно в Новгороде Губернское земское собрание, на котором я и встретился со всем цветом тогдашней губернской общественности. Основу собрания составляли гласные, избранные уездными земскими собраниями, к которым присоединялись председатели уездных земских управ и уездные предводители дворянства. В качестве такового принимал в нем участие и я, хотя мне было всего 22 года, тогда как минимальный возраст для гласного и земского, и городского был 25 лет. Кстати, еще в 1899 г. мне пришлось председательствовать в Старой Руссе на выборах земских гласных, не имея права класть по возрасту свой шар, который по моей доверенности клал мой отец. Отмечу и другой возрастной курьез моего прошлого, что, проведя в 1897 г. набор в качестве предводителя, я отправился сам «ставиться» в воинское присутствие в Петербурге. Та к как у меня была льгота 2-го разряда, и у меня не вышел объем груди, я был зачислен в ополчение 2-го разряда. Кстати, мой пример заставил меня уже тогда задуматься над правильностью определения годности к военной службе. Моя «куриная грудь» и воспаления легких в детстве не помешали мне дожить до старости без всяких органических болезней, тогда как служба в гвардии, в которую выбирались самые крупные и здоровые новобранцы, заканчивалась для многих неизлечимыми болезнями. Несомненно, сложение новобранца имеет большое значение, но еще большее — те гигиенические условия, в которые он попадал и на которые в те времена не обращалось достаточного внимания. При улучшении их, несомненно, возможно и смягчение строгости условий годности для военной службы.
