Теперь финляндские события того времени уже забылись, затененные более крупными последующей эпохи, но сами по себе они интересны, как проявление народной солидарности в борьбе за свои права. В основе я считал и считаю, что общеимперское законодательство с Финляндией было правильно, но должен признать, что население ее проявило в этой борьбе большую степень национального развития. Я не скажу, чтобы финны были из числа наиболее способных наций, но они весьма трудолюбивы, были в те времена несомненно честны и настойчивы (подчас даже упрямы). Вне всякого сомнения, после присоединения Финляндии к России она достигла высокой степени благоденствия во всех отношениях, которому другие части империи могли только завидовать. В частности, за это столетие развилась финская национальность, и когда я служил в Финляндии, финский элемент уже пересиливал шведский. Нельзя, конечно, умолчать, что многое оказалось возможным лишь благодаря тому, что Финляндия все это время не принимала участия в несении тягот по защите государства, в империи стоявших на первом плане.
Когда Бобриковым был проведен помимо Сейма новый Устав о воинской повинности, он встретил организованное противодействие. Призываемые не являлись в воинские присутствия, а эти не могли заседать за отсутствием состава. Ответом правительства на это явились роспуск финских войск и образование вместо них русских. Противодействие против политики Бобрикова проявилось и в других областях, и во главе его стал будущий президент Финляндской республики Свинхуфвуд, который и был за это выслан в Приуралье. Должен признать, что эта высылка и образование Финляндского жандармского управления были актами, которые с точки зрения финляндского законодательства оправдать никоим образом было нельзя. Однако, как бы то ни было, Бобриков справился с этим сопротивлением, и в 1903 г. в среде самих финляндцев стало усиливаться течение в пользу соглашения с Россией; нашлось также немало лиц с безупречной репутацией, готовых сотрудничать с Бобриковым, так что, в сущности, он мог бы обойтись и без назначения на высшие посты русских. По-видимому, однако, у него, как у военного, на первом плане стояли всегда соображения военные и в первую очередь мобилизационные, почему он и считал необходимым на всех постах, от которых так или иначе зависела оборона государства, иметь не финляндцев, а русских.
В частности, директором финляндских железных дорог был назначен полковник Генерального штаба Драчевский, до того заведовавший передвижением войск. По-видимому, он справлялся с этим делом недурно, ибо был человеком умелым; ничего худого не говорили и про его честность, почему меня удивило позднее, когда он был Петербургским градоначальником, его удаление с этого поста по причине его каких-то денежных операций; его служба в Финляндии не позволяла этого, во всяком случае, предвидеть. Зато многих вероятно не удивило предание позднее суду московского градоначальника Рейнбота, которого я застал в Гельсингфорсе Нюландским ландс-секретарем. Губернатором над ним был Кайгородов, брат профессора, известного своими бюллетенями о прилете птиц, «делавшего» ими, как тогда смеялись, весну. Человек хороший, генерал, однако, был под влиянием Рейнбота, тогда артиллерийского подполковника. Ни в каких злоупотреблениях этого подполковника нельзя было упрекнуть, но по некоторым мелочам можно было уже тогда предположить, что особенно стоек в денежных делах он не окажется. Несомненно, однако, что он был человек способный и энергичный, чем и надо объяснить, что когда его судили за злоупотребления по должности московского градоначальника, то целый ряд местных безупречных общественных деятелей, начиная с городского головы Гучкова, выступил перед судом свидетелями в его защиту. Кажется, в это время Рейнбот уже женился на миллионерше Морозовой, для чего развелся со своей первой женой, весьма незаметной, но с которой, однако, прожил уже 15 лет. Как-то странно, что, как это было и с Меранвилем, женитьба на миллионерше пришла к нему, когда он уже состоял под судом.
