Как я уже упомянул, в Гельсингфорсе мы с женой стали усиленно учиться шведскому языку. Учила нас старая дева фрёкен Чечулина, несмотря на свою русскую фамилию, шведка, ни слова по-русски не говорящая. Та к как жена хорошо говорила по-английски, а я довольно хорошо знал немецкий язык, то научиться шведскому языку нам было не трудно, но не то было с финским, за который я принялся немного позднее. Уроки его я брал у Каннинена, тогда цензора, а позднее начальника цензурного управления. Он был женат на русской, но сам был типичным финном. На нем мне пришлось как-то убедиться, насколько общественная честность в Финляндии тогда стояла высоко. Я ему рассказал про какое-то злоупотребление, не помню даже — в России или в Финляндии, и увидел, как его этот факт скандализировал, хотя он и ограничился одной только фразой: «Да как же это возможно!». Финский язык сам по себе очень труден со своими 18 падежами и многочисленными глагольными формами, а кроме того, национализм финнов побудил их заменять своими словами даже те, что употреблялись безразлично во всех языках, вроде, например, «университет» или «электричество». Смеялись, что какое-то общество выплачивает по 5 марок за каждое вновь удачно выдуманное финское слово, но в сущности ведь и у нас в свое время, в эпоху Карамзина, было то же самое. Как бы то ни было, изучение финского языка было далеко не легким и, хотя летом 1904 г. я и провел месяц в деревне у Каннинена, но совершенства в этом языке все-таки не достиг.
Эти первые месяцы нашей Гельсингфорской жизни среди русских шли очень весело. Большинство русских были люди еще молодые или не желающие еще сознаться, что их молодость уже проходит; среди дам был ряд или красивых или интересных, жизнь, и в частности вино, была дешева, и, казалось бы, в тот момент никаких угроз над общим спокойствием не нависало. Жили мы беззаботной жизнью людей обеспеченных и далеко не загадывали. Думается мне, что и вообще, и не только в России, наше поколение было гораздо более легкомысленным, чем последующие.
За эти месяцы мы сошлись более всего с четой Келлер, незадолго перед тем поженившихся. Она — дочь инженера Верховского, некрасивая, но интересная женщина, пользовалась в Гельсингфорсе успехом, он же, адъютант Бобрикова, особенных симпатий к себе не привлекал. Как и его старший брат, командовавший в 1-ю войну кавалерийским корпусом и считавшийся тогда одним из немногих хороших кавалерийских генералов, наш Келлер был человеком, безусловно, порядочным, но с тяжелым характером и независимым; ответы его бывали подчас очень резки и поэтому его побаивались даже лица старшие его по службе. Он участвовал в 1900 г. в подавлении в Манчжурии боксерского восстания и был тяжело ранен; это ранение отзывалось еще в Гельсингфорсе, однако, когда началась японская война, он немедленно подал рапорт о переводе на Дальний Восток. Отправился он туда штаб-ротмистром и вернулся подполковником. Позднее, на маневрах, его с лошадью опрокинуло мчавшееся галопом орудие, и он еле выжил от нового ранения. Получив затем казачий полк в Забайкалье, он подал рапорт о злоупотреблениях кого-то из начальства, был за это сам отставлен от должности, но вскоре получил, так как по существу был прав, другой полк, с которым пошел на большую войну, но через год умер от контузии, командуя в это время бригадой. В общем, он дублировал своего брата, которого тоже не раз отставляли за столкновения с начальством. У нас с ним были всегда хорошие отношения, и я особенно ценил в нем его прямолинейность, которая не позволяла ему идти на соглашения с совестью.
Замечаю, что я ничего не сказал про военных, состоявших при Бобрикове. Кроме Шабельского и Келлера, был еще бывший кавалергард, красавец-полковник Львовский и еще два адъютанта. Из них ротмистр Тимирязев славился как пьяница, и, как таковой, попал даже в одну из петербургских газет. К каком-то магазинчике столицы он увидел, будучи на взводе, маленького крокодила, купил его и отправил в «Аквариум» в подарок певичке, за которой ухаживал. Можно представить себе, какой переполох возник, когда, развернув бумагу и вату (дело было зимой), в них нашли этого крокодильчика. После этого и появилась в какой-то газетке заметка о том, что наряду с людьми, допивающимися до белых слонов и зеленого змея, имеются и допивающиеся до крокодилов. Надо, впрочем, сказать, что Тимирязев был человек порядочный и милый.
