На 6-е декабря 1903 г., в один из царских дней, я был сделан камер-юнкером; первый из придворных «чинов», он ни к чему не обязывал, но ничего и не давал, кроме права бывать на больших торжествах при высочайшей дворе. Тем не менее, все придворные звания считались тогда весьма почетными, и кандидатов на них было всегда очень много. Первым делом полагалось заказать себе придворные мундиры: малый, обшитый золотым галуном, и большой, вышитый золотом, и по изготовлении малого представиться Государю. Надо сказать, что вся жизнь царского двора текла по издавна установившемуся церемониалу, во многом не отличавшемуся от того, что делалось при дворе еще при Екатерине II и в который все вновь привходящие лица ничего нового не приносили. Старый анекдот о том, как Александр III обнаружил, что каждый день выписывается сколько-то копеек на покупку сальной свечки, только потому, что когда-то Елизавета Петровна потребовала такую свечку, чтобы мазать нос при насморке, прекрасно характеризует эту неизменность раз установленных порядков.
И я влился в них, и просил о представлении Государю, которое мне и было назначено на 27-е января 1904 г. Накануне этого дня у Бобрикова был большой обед, с которого я поехал на поезд, причем Н.И. мне дал указания, что ответить Государю, если тот меня спросит о том, что происходит сейчас в Финляндии (маленькая иллюстрация того, как до Государя доходили сведения о происходящем на местах). Утром в Петербурге меня встретила мать, видимо обеспокоенная, и сряду я узнал от нее про нападение японцев на нашу эскадру в Порт-Артуре. Первую ее фразу об этом я даже, сознаюсь, не понял, столь она мне показалась дикой. Накануне в Гельсингфорсе Бобриков мне сказал, что, по-видимому, на Дальнем Востоке положение обостряется, ибо он получил телеграмму об отправлении туда из Финляндии нескольких рот для сформирования новых восточно-сибирских полков. Однако, ни Бобриков, ни тем более я не думали, что в это время в Порт-Артуре уже дерутся.
Представление мое Государю 27-го января не состоялось, но вместо него я принял участие в высочайшем выходе в Зимнем дворце. Все, имевшие право «приезда ко двору» занимали места в полагавшихся им залах по пути в церковь дворца, а придворные чины выстраивались попарно перед дверями во «внутренние покои» по порядку званий, младшие впереди. Когда церемониймейстеры своими жезлами начинали стучать по полу, воцарялось молчание, открывались двери и появлялись Государь с Государынями, сопровождаемые всей царской семьей и высшими сановниками. Перед церковью все шедшие перед Государем отходили в сторону и в нее входили только сопровождающие его.
27-го января, когда я проходил по залам, в них царило мертвое молчание; кажется, никогда не пришлось мне видеть такого удрученного настроения. Война начиналась разгромом, и главное, никто ее не ожидал и не желал. Вспоминая сейчас все, что пришлось позднее узнать про предшествующие ей события, я убежден, что в тогдашнем нашем правительстве не было ни у кого желания воевать и что и Николай II войны не хотел. Позднее утверждали, что к ней вел Плеве, дабы отвлечь ею внимание народа от революционных настроений, но мне в это не верится: Плеве был человек, несомненно, умный, а думать заглушить этим способом народное движение было бы слишком глупо.
Надо, однако, сказать, что глупости в период перед войной было проявлено в избытке. Меня всегда удивлял захват Порт-Артура и постройка к нему Южной линии Восточно-Китайской железной дороги. Заставив оттуда убраться в 1895 г. японцев, надо было ожидать, что они не простят захвата его нами, а железная дорога на юг от Харбина облегчала китайцам заселение Манчжурии, до того происходившее в крайне медленном темпе. В сущности, правительство, в котором тогда Гогом и Магогом по экономическим делам был Витте, сделало глупость, какой сейчас явилась бы постройка железной дороги на русские средства из Ташкента на Ланчжоу и в центр Китая. Почти пустынная Манчжурия защищала наш Дальний Восток лучше большой армии, и как раз наше же правительство уничтожило эту преграду для вторжения в наши пределы.
