Повторяю, войны в Петербурге не ждали и не верили в нее. Военный агент в Токио Ванновский, как тогда уверяли, предупреждал, что японская армия серьезный противник, но отправленный на проверку его Куропаткин этого не нашел. В виду этого, все приготовления к войне выразились в отправке на Дальний Восток еще летом 1903 г. двух пехотных бригад и в приготовлениях к сформированию новых трех восточносибирских стрелковых дивизий. В довершение надо отметить, что Кругобайкальская железная дорога еще не была закончена и что ежедневно можно было пропускать на всем протяжении магистрали только 4 пары поездов. Та к как для перевозки двух-дивизионного корпуса было необходимо тогда 80 поездов, то в первые дни войны перевозка одного корпуса занимала, почти три недели. На наше счастье и перевозка войск японцев тоже шла вначале медленно, и военные действия на суше начались лишь через два с половиной месяца. Видимо, все расчеты были построены на нашем преобладании на море, но и это не оправдалось, благодаря выводу из строя целого ряда судов в первые сутки войны.
Однако и это преобладание было столь незначительное, что должно было бы продиктовать нам осторожную политику, но и этого не было. В Петербурге царило мнение, что с японцами, как и вообще с восточными людьми, надо держать себя твердо и, исходя из этого, ни на какие уступки в корейском вопросе не шли, а для Японии он являлся в те годы решающим. Я не знаю точно и посейчас, кто был инициатором известных лесных концессий на Ялу, но думаю, что А. И. Звегинцев, позднее бывший со мной в Гос. Думе, а тогда молодой офицер Генерального штаба; по поручению начальства он за несколько лет до того сделал поездку по Корее и напечатал затем отчет о ней; при этом он вынес вполне правильное впечатление, что леса на Ялу представляют громадное, никем не эксплуатируемое богатство, и думается мне, что именно он внушил мысль о концессии на них своим знакомим. На первом плане среди них оказался Безобразов, за несколько месяцев до войны получивший звание статс-секретаря, дававшееся обычно только очень заслуженным сановникам. Наоборот, Безобразов никаких видных постов не занимал и был известен только, как балетоман и брат генерала. Про этого в романе Сергеева-Ценского «Брусиловский прорыв» я прочитал крайне отрицательный отзыв, как о придворном крайне угодливым; насколько я генерала знал, он был, наоборот, человеком независимым и, безусловно, порядочным, которого все любили, но вместе с тем крайне недалеким. «Корейского» его брата я не знал, но все, что мне пришлось о нем слышать, позволяет думать, что и он особым умом не блистал. Очевидно, рассказы о лесах на Ялу вскружили ему голову и, не будучи дельцом, он с большим легкомыслием влез в это дело. Не знаю, какова была роль в этом деле В. М. Вонлярлярского, но мне кажется, что главной действующей пружиной в Ялусской концессии был он. Когда-то у моего брата бывал его старший сын, будущий преображенец, а тогда товарищ брата по младшим классам Пажеского корпуса; позднее, во время моего предводительства, я познакомился и с самим Владимиром Михайловичем, бывшем тогда председателем сельскохозяйственного Общества, кажется, Северного, распространявшего свою деятельность на Новгородскую губернию. Я был у него как-то по делам этого Общества и вынес впечатление о нем, как о человеке не серьезном и фантазере. Говорили, что он мечтал быть выбранным Новгородским губернским предводителем и что Северное Общество должно было служить трамплином для этого, но, во всяком случае, в общественной Новгородской жизни он участия не принимал. Ходил Лярский в мундире отставного кавалергардского полковника, хотя и должен был уйти из полка из-за дуэли с родным братом (позднее корпусным командиром), у которого отбил жену; красивая женщина, она была из богатой купеческой семьи и, по-видимому, на ее средства Владимир Михайлович и начал заниматься разными предприятиями (кроме Ялу, на его средства разыскивалось золото на Камчатке). Возможно, что на эти предприятия и ушли все их деньги, ибо через несколько лет после Японской войны он вместе со своим старшим сыном был привлечен в качестве обвиняемого в подлоге завещания князя Огинского.
