Несомненно, что падению престижа монарха способствовал немало Николай II. Его отца никто умным и особенно образованным не считал, но у него была воля и здравый смысл, тогда как Николай, по отзывам людей, и его, и Александра III знавших, и более умный и более образованный, вследствие своей мягкости и безволия постоянно оказывался неспособным быть действительным правителем страны. У него был навык говорить по шаблону с людьми, принимать также шаблонные решения, но вне этих рамок он обычно долго колебался. Кроме того, как человек слабовольный, он не любил людей более твердых, чем он, а не будучи по мягкости своего характера способен выдержать с ними спор, постоянно уклонялся от спора, если его мнение расходилось с идеями его докладчиков. Тех из них, которые пытались подчинить его своей воле, он очень не любил, и эта нелюбовь, например, к Витте или Гучкову, сохранилась у него до конца. Мягкостью, неспособностью прямо сказать человеку что-либо неприятное объясняется и то, что называли его фальшивостью в отношениях с его ближайшими советниками. Не раз, как известно, сразу после доклада он посылал министрам письма об их увольнении, ибо не мог решиться сказать им это в лицо.
Очень характерно в этом отношении увольнение министра земледелия Стишинского: будучи назначен в апреле 1906 г., он сам не считал себя прочным на этом посту и не переезжал, поэтому, на министерскую квартиру. Однако, через несколько месяцев после доклада, на котором Николай II был особенно с ним мил, он счел свое положение упрочившимся; дело было уже под вечер, и на следующее утро он вызвал экзекутора министерства и отдал распоряжение о перевозки мебели на казенную квартиру. «А Ваше Превосходительство не изволили читать сегодня Правительственного Вестника?» — «Нет, а что?» — «Да Вы ведь уволены из министров». Та к же приблизительно был уволен из Обер-прокуроров Святейшего Синода Алексей Ширинский-Шихматов.
Первый вопрос Николая II, когда я вошел в его кабинет, был: «Это ваши братья в Преображенском и Конном полках?» — «Так точно, и третий в Лейб-гусарах». После этого Государь молча смотрел на меня, и тогда, вопреки церемониалу, по которому надо было ожидать вопросов Государя, я стал рассказывать ему про пребывание этого брата в Японии и Порт-Артуре. «Ах, это интересно, а мне никто про это не говорил». Продолжение разговора было бесцветно, и я его не помню; все позднейшие мои разговоры с Николаем II тоже были малоинтересными (обычно повторялись, впрочем, вопросы о братьях).
Многие из новых чинов двора представлялись почти всем членам царской семьи, но я представился еще только молодой Государыне. Опять же разговор наш интересного ничего не представлял, но позже я убедился, что она, если пожелает, умеет живо говорить. Было это весной 1916 г., когда я был Главноуполномоченным Красного Креста. В один из моих приездов в Петербург мой сочлен по Главному Управлению Ордин мне передал, что Государыня желает меня видеть. Через два дня она меня приняла в Царском Селе. Вид у нее был вполне простой, не напряженный, как на больших приемах, одета она была, как всегда, в широком, отнюдь не модном, платье, и с места разговор, продолжавшийся около 40 минут, шел без перерыва. Говорили мы о войне, о работе Красного Креста и ее Комитетах, и она была, несомненно, в курсе дела. Какая была цель моего вызова я, однако, так и не узнал, ибо о более общих вопросах она меня ни разу не спросила, хотя о моей работе, как члена Гос. Думы, и знала.
Александру Федоровну не любили и, несомненно, многие ошибки мужа надлежит приписать ее настояниям. Мой разговор с нею в 1916 г. показал мне, что она женщина была, безусловно, не глупая, и поэтому для меня и до сих пор остается психологической загадкой все ее поведение в 1915–1917 годах, несомненно, немало способствовавшее революции. Выросши в Германии и Англии, в семьях, привыкших к конституционному образу правления и к необходимости считаться с волею народа, она, приняв православие, усвоила себе и все крайности того политического учения, которое тогда разделялось следом за Победоносцевым и громадным большинством наших иерархов. По-видимому, к ней перешел, как и к ее сестре, великой княгине Елизавете Федоровне, тот мистицизм, которым отличалась и ее мать, разошедшаяся даже с мужем на почве увлечения религиозными учениями какого-то протестантского пастора, но у нее этот мистицизм получил какой-то политически примитивный характер. Прекрасная жена и мать, она, не будь Государыней, вероятно, пользовалась бы уважением и, быть может, любовью всех окружающих. Но на троне ее роль оказалась плачевной, особенно когда неизлечимая наследственная, переданная ею сыну болезнь, сделала ее послушной поклонницей сперва Филиппа, а позднее особенно Распутина. Удивляет в этом, впрочем, более всего то, что, будучи воспитаны в малорелигиозном, в сущности, протестантизме, обе сестры стали такими ревностными православными.
