Владимир Александрович мог быть, говорят, интересным собеседником, и передавали его удачные остроты. У меня остался в памяти рассказ, что когда он приехал в Кронштадтский госпиталь, ему явился смотритель этого учреждения, отрапортовавший о себе: «Смотритель Бардаков!», на что великий князь ответил: «Почтенное занятие».
Павел Александрович особой роли не играл, и после командования Конной Гвардией, женившись на красивой Пистолькорс, ставшей затем княгиней Палей, должен был выехать за границу, где и оставался почти до 1914 г. Человек он был скромный, и его любили. Любили в Конной Гвардии и его сына Дмитрия, будущего убийцу Распутина. Несколько иное отношение было в полку к Иоанну Константиновичу, человеку добродушному и безобидному, но очень недалекому, и служившему часто посмешищем для однополчан. Надо вообще сказать, что по мере умножения числа членов царской семьи престиж их падал, и достаточно сказать, что, например, у двух причислявшихся к царской семье герцогов Мекленбург-Стрелицких, внуков великого князя Михаила Павловича, были немецкие прозвища «esel» и «pudel» (осел и пудель). Впрочем, люди они были недурные.
После начала японской войны общественная жизнь в Петербурге и в Гельсингфорсе сразу, конечно, потеряла свое оживление. Мрачное настроение, которое я отметил 27 января на выходе во дворце, не развеялось, и развитие военных действий отнюдь не способствовало этому. Война была непопулярна, никто, в сущности, не знал, из-за чего мы деремся, и почти сразу усилилось враждебное к правительству отношение. Тем не менее, в высших классах населения число добровольцев, желающих идти на войну, было довольно значительно; мой брат Адам был уже через месяц переведен в Забайкальские казаки, Леонтий, как я уже говорил, перешел во флот, а в Гельсингфорсе из окружавших Бобрикова ушел на войну Келлер. В числе прочих добровольцев отмечу двух очень способных людей: ландс-секретаря Старкова и Арцишевского. Та к как главноуполномоченным Красного Креста на самый Дальний Восток был назначен Б. А. Васильчиков, то у меня сряду явилась мысль отправиться вместе с ним, но когда я заявил об этом Бобрикову, он очень резко ответил, что меня не отпустит. Таким образом, попал я в Манчжурию только через год.
За месяцы этой зимы по поручению Бобрикова мне пришлось ознакомиться с постановкой дела общественного призрения в Финляндии. В общем, она была довольно примитивна: нетрудоспособные неимущие финляндцы обычно отдавались общинам на содержание с торгов тем, кто меньше всего за них требовал. При этом сдаваемые расценивались в зависимости от того, могут ли они еще оказывать какую-нибудь помощь в хозяйстве. Не помню точно, сколько было наряду с этим небольших общинных приютов, во всяком случае, меньше десяти. Разбросаны они были от района Улеаборга до окрестностей Санкт-Михеля, и я их все объехал, довольно близко ознакомившись со скучной прибрежной полосой Финляндии и с прелестной, даже под снегом, центральной ее частью. Все эти приюты были, в сущности, простыми крестьянскими домами, в которых старики мирно доживали свои дни, конечно, без всякой роскоши, но в тепле и сытые. Побывал я, если не ошибаюсь, и в единственной тогда в Финляндии больнице для душевнобольных (не помню местечка, где она помещалась) и невольно сравнил я ее с нашей Колмовской. Материально они мало отличались. Быть может, финляндская была обставлена немного богаче, но тоже, во всяком случае, скромно, но медицинская часть в Колмове стояла значительно выше. Тогда как в Колмове уже давно отказались от связывания и даже изолирования буйных больных, считая, с основанием, что пример спокойных соседей в общих палатах действует успокаивающе и на буйных, в Финляндии я увидел нескольких больных под сетками из толстых веревок, в кроватях, похожих на ящики. Размещения спокойных больных среди соседних крестьян, помнится, в этой больнице не было.
Весной 1904 г. жена с детьми уехали в Рамушево, а я остался в Гельсингфорсе до отъезда в отпуск Бобрикова, чтобы после этого тоже присоединиться к семье. У Бобрикова в это время гостила его младшая дочь, бывшая замужем за офицером Генерального штаба Хольмсеном; финляндец, он не сочувствовал политике тестя и после женитьбы просил о назначении куда-нибудь за границу. В 1904 г. он и был военным агентом в Афинах, откуда Любовь Николаевна и приехала к отцу. Вскоре после этого я обедал у него, и когда он пошел с женой и Львовским делать свою обычную вечернюю прогулку в Брунспаркен, то пригласили и меня пойти с ними, чтобы у Любови Николаевны был кавалер. Был чудный летний северный вечер, весело болтал я с Любовью Николаевной и не без усмешки подумал о том, какой смысл сопровождения Бобрикова двумя сыщиками, шедшими шагах в 50 за нами.
