Кажется, когда я был у Каннинена, был убит в Петербурге Плеве. Лично его мало кто жалел, а предшествовавшие убийства других министров (Боголепова и Сипягина) после которых ничто не изменилось, дало основание думать, что и после Плеве все пойдет по прежнему шаблону. То, что Плеве был более крупной личностью, чем его предшественники, не принималось во внимание. Позднее, в Новгороде, Д. И. Аничков, бывший во время этого убийства на фронте в сибирских казаках, говорил мне, что телеграмму о смерти Плеве приветствовали в его полку криками ура и шампанским, но подобные явления обобщить было нельзя. Тем не менее, преемник Плеве — Святополк-Мирский, до того совершенно никому не известный и оказавшийся вообще человеком не крупного масштаба, решил ослабить полицейское давление на народ и произнес при вступлении в должность речь, которая скоро получила характеристику административной «весны», хотя, кроме общих фраз о необходимости большего доверия к народу, в ней ничего и не было.
В это время в Гельсингфорс приехал новый генерал-губернатор князь И. М. Оболенский. За год до этого он был ранен в Харькове в городском саду революционером, мстившим за экзекуции во время крестьянских волнений в Харьковской и Полтавской губерниях. Оболенский проявил в них большую энергию: пороли крестьян почти поголовно, тогда как полтавский губернатор Бельгард проявил нерешительность и некоторую мягкость. В результате Бельгард был отставлен, а Оболенский приобрел репутацию энергичного администратора. Поэтому, когда был убит Бобриков, он и был избран для его замещения, причем из отставного лейтенанта флота его переименовали в генерал-лейтенанты: в то время еще считалось, что генерал-губернаторы должны быть непременно военными. Оболенский заявил на общем приеме, что будет продолжать политику Бобрикова, однако, когда я вернулся в Гельсингфорс, я застал там уже совсем другое настроение.
Тогда как Бобриков много работал сам и всем вокруг себя находил работу, Оболенский был бездельником и относился совершенно безразлично к тому, что делают его подчиненные, к которым он, кстати, относился часто без всяких церемоний. Интересовали его, главным образом, хорошая еда и затем хорошенькие женщины. Жена его, рожденная Топорнина, милая и скромная женщина, принесшая ему большое состояние, роли в семье не играла. Лично я чувствовал полное его безразличие ко мне, хотя внешне он и был всегда вежлив со мною. Возможно, что роль в этом играли титул и придворное звание, а также и то, что моя теща была в хороших отношениях с его сестрой Чертковой. Как-то странно вспоминать, как и она, и ее сестра Панютина отличались в хорошую сторону от двух их братьев. Муж Чертковой (не знаю, как он приходился Черткову-толстовцу) был в Воронеже управляющим отделением Крестьянского банка и считался там чуть ли не святым человеком. Панютина была замужем всего что-то две недели; ее муж, лейб-гусар, был сперва женихом дочери известного кавказского генерала Лазарева, но, не порвав с нею, сделал предложение Оболенской. Братья Лазаревы выждали его свадьбу и сряду затем вызвали его все на дуэль. Первым из них дрался будущий известный коннозаводчик и нефтяной делец, и убил Панютина наповал. Вдова Панютина после этого вторично замуж уже не вышла.
В августе должна была уходить из Кронштадта эскадра Рожественского и на ней, на «Бородине», мой брат Леонтий. Я приехал в Петербург к родителям проститься с ним, и действительно это свидание оказалось последним прощаньем, ибо никто из нас его больше не видал. То, что он рассказывал тогда про эскадру, было довольно неутешительным. И «Бородино», и другие броненосцы были недоделаны, о командире «Бородина» Серебренникове ничего, кроме хорошего, не говорили, но команда, в значительной степени из запасных, была и недостаточно обучена и недостаточно дисциплинирована. Брат рассказал, что на первой же его ночной вахте, обойдя судно, он наткнулся на часового при пороховых погребах, спящего, отставив винтовку.
Осенью, когда вернулась в Гельсингфорс жена с детьми, уже выяснилось, что, несмотря на первое заявление Оболенского, по стопам Бобрикова он не пойдет и что, в сущности, он сам вообще ничего делать не будет, предоставляя всем поступать, как хотят. Русская жизнь в Гельсингфорсе вообще замерла, особенно с упразднением военного округа, когда большая часть военных покинула Финляндию. В виду этого, уже с ноября я стал думать об уходе из Финляндии, и когда в Петербург приехал из Владивостока Васильчиков и предложил мне поехать с ним в Манчжурию уполномоченным Красного Креста, я охотно согласился и принял его предложение. В декабре я уже был уволен от службы в Финляндии и перебрался с семьей в Петербург в дом родителей на 12-й линии.
