Часов в 11 я был дома, и с утра занимался чем-то, когда ко мне почти ворвался Берг сказать, что Бобриков только что тяжело ранен в Сенате. Утром он пошел туда в сопровождении Львовского и дежурного адъютанта, отпустил их при входе в Сенат и направился к лестнице, на которой его ждал чиновник Сената Шауман, сделавший в Бобрикова несколько выстрелов и последней пулей покончивший с собой. Одна из пуль ударилась во Владимирский крест и скользнула по груди Бобрикова, но другая ранила его в живот. Я застал его в генерал-губернаторском доме, когда его выносили оттуда в университетскую хирургическую клинику, где профессор Бонсдорф, лучший хирург города, сделал ему операцию. Оказалось, однако, что кишки были порваны на протяжении 6 вершков, крови было потеряно очень много (переливание ее было еще неизвестно), и Бонсдорф надежды почти не подавал.
Действительно, ночью Бобриков умер, и на рассвете его сослуживцы перенесли его на носилках на своих плечах обратно в его дом. Картина этого, в пустом еще городе, при первых лучах солнца, несомненно, производила впечатление.
После убийства Бобрикова был произведен обыск у отца убийцы, бывшего сенатора Шаумана, генерал-лейтенанта русской службы, и в одной из книг его библиотеки был найден проект организации стрелковых революционных дружин. Генерал объяснил, что он составил этот проект в свободное время, от нечего делать, но был предан финляндскому суду, который его оправдал. Это оправдание отвечало тогдашним юридическим понятиям, ибо обнаружение преступного замысла, не приводившегося в исполнение, считалось ненаказуемым. Тем не менее, через год с небольшим, образовавшиеся в Финляндии дружины, по-видимому, следовали плану Шаумана.
Похоронили Бобрикова в Сергиевской Пустыни около Петербурга, а я после этого поехал на несколько дней в Рамушево, откуда отправился к Каннинену. Из Рамушева я съездил в Старую Руссу, когда Николай II провожал на войну Вильманстрандский полк. Впервые видел я тогда, какая громада — пехотный полк военного состава. Проводы прошли по шаблону: молебен, несколько слов Государя, благословение им полка иконой, которую он затем передал полковнику Сивицкому, и объезд царем полка. Трудно сказать, с какими чувствами уходил полк на войну. Сивицкий не оказался блестящим командиром, но полк дрался хорошо. В дни ухода его немало разговоров было о капитане Константинове: в первые дни войны из Вильманстрандского полка должна была быть отправлена на Дальний Восток одна рота на сформирование новых частей. По жребию выпало идти роте Константинова, но, как говорили, за 5000 руб. он сменился со штабс-капитаном Зверевым, сыном старорусского стойщика. Случай этот вызвал в городе большое негодование, и многие осуждали Сивицкого, что он не предложил Константинову выйти в запас. Когда пошел на войну весь полк, Константинову уже не удалось остаться в Руссе; однако, в первые же дни в Манчжурии он был ранен в палец. Мне рассказывали с возмущением офицеры, что эту рану он получил, выйдя вечером на несколько сот шагов за лагерное расположение полка, когда поблизости японцев обнаружено не было. Солдаты открыто называли Константинова самострелом, но все это не помешало ему, как раненому, получить затем место воинского начальника.
Начальником штаба был генерал фон-Поппен, который, когда было объявлено, что корпус идет на войну, подал рапорт, что он по слабости зрения идти с ним не может; хотя все это истолковали, как проявление трусости, Поппену все-таки дали дивизию в Риге, на войну не шедшую, но и там во время осложнений осенью 1905 г. он проявил полную растерянность, и только после этого был окончательно отставлен от службы.
Из Рамушева я отправился к Каннинену практиковаться в финском языке. Месяц, что я пробыл на этой хуторе в нескольких верстах от линии на Або, оставили у меня самое приятное воспоминание; оба Каннинена были милые, простые, местность была типично финляндская с озером между сосновыми лесами, погода все время была прекрасная, и все гармонировало, чтобы не портить общего настроения. Развлечений, кроме ловли раков на испорченное мясо, и прогулок от времени до времени, не было, но как-то они и не требовались. Учился я усердно, и вскоре мог со всеми соседями говорить по-фински, но знания мои оказались довольно поверхностными, и уже через несколько лет выветрились из моей головы.
