Старой императрице Марии Федоровне я тогда не представлялся, и только осенью 1914 г. был у нее с докладом о работе Красного Креста на фронте. Мягкая, приветливая женщина, она пользовалась симпатией всех ее окружавших, но даже в Красном Кресте, покровительницей коего она была, роли не играла, а тем паче не вмешивалась в политику.
Не играли роли и большинство великих князей, однако, все они занимали высокие посты. Некоторые из них были хорошими специалистами, например, Николай Николаевич кавалеристом и Сергей Михайлович — артиллеристом, но позднее в Гос. Думе Гучков правильно указал, что, будучи людьми по существу безответственными, они подчас служили бессознательно ширмой, за которой таилась бездеятельность, а подчас и нечестность. Например, ни Алексея Александровича в 1904 г., ни Сергея Михайловича в 1914 г. я, безусловно, не подозреваю в злоупотреблениях, но что разные аферисты пытались обделывать дела через их возлюбленных, в первом случае — французскую актрису Балетту, а во втором — Кшесинскую, у меня сомнений нет.
Хорошим и мягким человеком и талантливым поэтом (К.Р.) был Константин Константинович, но как администратор он был бесцветен. Талантливым историком был Николай Михайлович, но, наоборот, морально его ставили очень невысоко. От его товарищей по полку я слышал, что ему доставляло удовольствие ссорить их одного с другим и, например, рассказывали, что он довел Арсения Карагеоргиевича до дуэли с Александровским. Та к как товарищи знали, что Карагеоргиевич великолепный стрелок, то они взяли с него слово, что он только легко ранит противника. И действительно, тот получил пулю в ногу. Несмотря на его великокняжеское достоинство, однополчане, в конце концов, якобы неофициально предложили Николаю Михайловичу уйти из полка, и он затем продолжал свою службу на Кавказе.
Сыновья Михаила Николаевича вообще считались наиболее способными в царской семье, но любовью никто из них не пользовался. По-видимому, морально они пошли в мать, красивую, умную, но тоже не любимую женщину. В обществе отзывались о великой княгине Ольге Федоровне плохо и определенно говорили, что когда ее муж — Михаил Николаевич был наместником на Кавказе, то она брала взятки там через посредство помощника наместника князя Святополк-Мирского.
Михаил Николаевич считался самым умным из сыновей Николая I, и мне не раз приходилось слышать от старых членов Гос. Совета, что он был очень дельным председателем этого учреждения; наоборот, об уме Николая Николаевича-старшего отзывались большей частью иронически, к женам его сыновей, дочерям Николая Черногорского, отношение было почему-то сряду враждебное, и позднее, когда стало известно, что через них к Государыне приблизились и Филипп, и Распутин, эта враждебность только усилилась.
Совершенно отрицательным было отношение к двум старшим сыновьям Владимира Александровича — Борису и Кириллу (будущему «императору» эмиграции). В сущности, они были люди безвредные, но не умные и слабовольные. Борису с основанием ставили в укор выходки под влиянием алкоголя и особенно его добрых приятелей вроде, например, того, что, раздев в отдельном кабинете ресторана «Медведь» какую-то девицу легкого поведения, они с компанией выпустили ее голую в общий зал. Или того, что поздно ночью он по телефону поднял из кровати Победоносцева, чтобы справиться о его здоровье (за что и получил нагоняй от Николая II). В эмиграции, уже женатый, он был под влиянием жены и вел вполне степенный образ жизни. Кирилл, женившийся еще до войны на своей двоюродной сестре, английской принцессе Виктории, разведенной им с принцем Гессенским, братом Александры Федоровны, остепенился еще раньше. Эта принцесса, не менее властная, чем ее сестра, румынская королева Мария, взяла его вполне в руки, и ей приписывали объявление им себя в эмиграции императором.
Пропустил я упомянуть про жену Владимира Александровича Марию Павловну, долго считавшуюся наиболее привлекательней из великих княгинь. Надо сказать, что они с мужем были действительно очень красивой парой, а она, хоть и немка по происхождению, обладала живостью скорее француженки. В различных мемуарах говорится про ее роль в разных семейных совещаниях в последние годы монархии; судить о ней я не могу, но от единственного моего с нею продолжительного разговора в Минске весной 1916 г. у меня осталось впечатление, что она слишком многое говорит о том, что ею следовало бы замолчать в ее собственнх интересах.
Говорили, что Владимир Александрович был знатоком истории, но так ли это — не знаю. Лично я только раз разговаривал с ним, и впечатление осталось у меня очень среднее. Его часто винили в растрате сумм, собранных на постройку храма на месте убийства Александра II. Растрата эта имела место, и за нее был осужден конференц-секретарь Академии Художеств Исеев. Все дело постройки храма было приурочено к этой Академии, во главе которой стоял великий князь, доверившийся Исееву, но лично в деятельности его неповинный.
