На вокзале увидел я готовый к отправке поезд, переполненный и с людьми, облепляющими даже паровоз. С утра уже японцы начали наседать на наш арьергард, занимавший позиции верстах в восьми от Телина, и на станции были слышны орудийные выстрелы. При мне подошел поезд из нескольких товарных вагонов и из него перенесли новых раненых в перевязочный пункт в зале III класса; на платформе лежало несколько умерших, а наряду с этим, в буфете I класса шло пьянство, и на меня чуть не упал совершенно пьяный офицер, выходивший из буфета с бутылкой шампанского. Кстати, пьянство офицеров в Манчжурии принимало подчас совершенно уродливые формы, и мне пришлось, например, вскоре прочитать приказ главнокомандующего об отставлении за пьянство от должности какого-то батарейного командира. В самый день оставления Телина через него проходил один из полков дивизии Ренненкамфа, 2-й Верхнеудинский, перед которым ехал на рикше совершенно пьяный его командир барон Деллингсгаузен. Этот полковник, еще когда был офицером в лейб-драгунах, был известен в Новгороде, как алкоголик, но только после Телина был отставлен от командования. Немало способствовало пьянству в Манчжурии и дешевизна спиртных напитков, ибо на них не было ввозной пошлины, и шампанское стоило, например, вдвое дешевле, чем в России. Когда не было ничего лучшего, пили ханшин, плохо очищенную китайскую водку, дававшую все признаки отравления.
Васильчиков прикомандировал меня к Хилкову, а сам вернулся в Харбин. Узнав, что мне пока что делать в Телине нечего и что наш поезд уйдет не раньше 3-х часов, я пошел в китайский город. Хотя армия была еще в хаотическом состоянии после отхода от Мукдена и, казалось бы, были основания, чтобы город пострадал от этого, был он в полном порядке, и лавки были открыты. Кое-где попадались мне навстречу отдельные солдаты, другие просто спали на улицах. Насколько велик был беспорядок в армии, можно судить по тому, что, когда в Телине стали производить разборку оказавшихся в нем бесформенных толп, то в первый же день было разобрано несколько десятков тысяч человек. Позднее, в Маймайкае Каульбарс говорил мне, что в его наиболее пострадавшей 2-й армии перед Мукденскими боями было 93 000 человек, в 1-й день в Телине оказалось всего 28 000, но через неделю на Сыпингайских позициях еще до прибытия каких-либо маршевых частей оказалось 65 000. Хаос и распущенность были такие, что многие докатились до Харбина, так что в нем начальник тыла генерал Надаров установил периодические облавы, а перед Харбиным был поставлен заградительный пункт, на котором с поездов снимали сотнями.
Спрашивается, чем объяснить эту катастрофу? Не быв свидетелем Мукденских боев, я не решусь ответить на этот вопрос, но мне кажется, что нигде, и в том числе, в общем прекрасной и беспристрастной официальной истории Японской войны, не было обращено достаточное внимание на отсутствие порядка в тылах и на поддержание в них надлежащего настроения. В Японскую войну уже в Харбине оно было очень невысоким и это очень отзывалось и на ближайших к фронту тылах, в которых во время Мукденского боя было достаточно появления ничтожных японских разъездов, чтобы все обозы и десятки тысяч людей обращались в паническое бегство. Правда, это случилось при отходе в песчаную зимнюю бурю, когда в сотне шагов ничего не было видно (позднее в Гунжулине я испытал, что это такое), но достаточной выдержки почти ни у кого тут не оказалось. Рубили постромки, уносились на лошадях, куда глаза глядят, и многие гибли, с разгона срываясь с повозками с крутых берегов реки Пухе. Едва ли кто сможет ответить, сколько-нибудь точно, сколько тут погибло имущества и оружия. Я знаю, что, например, начальник команды конных разведчиков Вильманстрандского полка Дирин получил Владимира с мечами за то, что на следующий день вывез со своей командой что-то 15–20 брошенных орудий. За отход от Мукдена Куропаткина не винили, но за руководство даже очень. Правильно ли это, не могу судить, но беспорядок, который я видел через три дня после отхода, дает мне основание сказать, что он, безусловно, потерял руководство армией.
