Уже вскоре после Иркутска появились телеграммы о начавшихся около Мукдена боях, но только на крупных станциях удавалось узнать последние о них новости. Кстати на маленьких станциях, особенно в Манчжурии, люди жили без всяких новостей, и я был свидетелем, как на одной из них начальник ее подошел к почтовому вагону и попросил газетку; почтовый чиновник и дал ее из числа многих адресованных в армию. О решающем характере боев узнали мы только в Харбине, где мы были 23-го или 24-го февраля, откуда Васильчиков на следующий день и отправился в Мукден, взяв меня с собой. В вагоне его были также два представителя общедворянской организации М. Стахович — Орловский губернский предводитель — и Скадовский — Таврический. Оба были потом выборными членами Гос. Совета, а Стахович и членом Гос. Думы; Скадовский роли позднее не играл, а Стахович ряд лет считался выдающимся либеральным деятелем. Он, несомненно, обладал ораторским талантом, был милым человеком и импонировал своей высокой крупной фигурой и авторитетной манерой говорить. Однако мне позднее не раз приходилось убеждаться в его неделовитости и неумении выбирать людей.
До Гунжулина наш поезд шел, хотя и медленно, но сносно. Навстречу шли поезда с ранеными, а как известно, это элемент всегда наиболее пессимистически настроенный, но ничего катастрофического еще они не передавали. В Гунжулине, где мы были ночью, встретили мы один из последних поездов с ранеными, шедших еще из Мукдена; на нем было не то 1800, не то 1900 раненых, которых везли без всяких удобств, даже не в теплушках. Персонал поезда совершенно сбился с ног, раненых не кормили уже более суток, да и продовольственный пункт в Гунжулине не мог сразу всех их накормить. В первый раз пришлось мне видеть такую картину, когда почти из всех неосвещенных вагонов неслись стоны, из многих вытаскивали умерших, в письме к жене я сравнивал эту картину с Дантовским адом, но позднее мне не раз приходилось видеть еще худшие.
Дальше мы продвигались гораздо медленнее вместе с эшелоном какого-то стрелкового полка, и ровно через 30 часов были в Телине. На одной из станций мы встретили последний санитарный поезд, в котором, в числе прочих, мы нашли двух раненых офицеров Генерального штаба Дм. Гурко (младшего из сыновей фельдмаршала) и Картацци, и от них узнали впервые, что Мукден оставлен и что армия разбита. С тяжелым впечатлением были мы следующим ранним утром в Телине, где Васильчиков отправил меня выяснить, кто и что из краснокрестных учреждений находится в Телине, а сам пошел в поезд Куропаткина.
От него он узнал, что он уже заменен Линевичем, но что он просил оставить его в армии. Куропаткин оправдывался, естественно, в поражении, но из того, что мне тогда передал Васильчиков, у меня в памяти ничего не осталось; Куропаткин сказал Васильчикову, что Телин будет к вечеру оставлен. Около станции нашел я «управление» Красного Креста Южного района, сводившееся к одному уполномоченному М. М. Хилкову, сыну министра, и д-ру Бакину, будущему члену 3-й Гос. Думы. Заведовавший районом д-р Е. С. Боткин, если не ошибаюсь, остался в Мукдене вместе с А. И. Гучковым и частью персонала Красного Креста, чтобы не бросить на произвол судьбы оставшихся там раненых. Хилков отдавал уже распоряжения об эвакуации из Телина последнего госпиталя и имущества Красного Креста, и, узнав от него об обстановке, я вернулся в вагон Васильчикова.
Недалеко от станции увидел я группу военных во главе с пожилым генералом, перед которым проходили войска. Впрочем, на то, что это были войска, указывали лишь винтовки; папахи были обвернуты светлыми тряпками, чтобы не служить мишенью для японских стрелков, а валенки на ногах и китайские ватники, заменявшие полушубки, давали впечатление скорее каких-то паломников, чем солдат. Поразило меня, как мало оставалось офицеров. У всех был крайне утомленный вид, и прохождение отнюдь не имело вида парадов мирного времени. Шли по несколько человек в ряд, затем 1–2; после перерыва опять шло несколько рядов; генерал от времени до времени кричал: «Спасибо, молодцы, славно дрались!», на что, однако, никто почти не отвечал. Оказалось, что это были полки 25-й дивизии, а генерал был командир 16-го корпуса Топорнин.
