В ведении Комиссии находились в то время 11 больниц и Городские богадельни; из них пять больниц были для общих больных: Обуховская, Александровская, Петропавловская, Марии Магдалины и Барачная (для заразных), две для венерических — Калинкинская, женская, почти исключительно для проституток, и Алафузовская (для мужчин); одна детская и три для душевнобольных: Николая Чудотворца, Св. Пантелеймона (на Удельной) и на Ново-Знаменской даче. Насколько я мог себе составить представление о прошлом Петербургских больниц лет за 20 до моего вступления в должность, они были очень приличны, но затем было пропущено время для увеличения [их количества], параллельно с ростом городского развития, и к моему времени число мест в них не отвечало потребности. И тут, однако, надо внести поправку: летом больницы, даже наиболее старые, вроде, например, Обуховской, производили вполне приличное впечатление, но летом никто их не навещал, а зимой, когда они были переполнены, положение в них было весьма тяжелое. Достаточно сказать, что при штатных 7500 мест число больных превышало зимой часто 12 000, и больные занимали тогда не только палаты, но и все коридоры были заняты больными, лежащими на сенниках прямо на полу. Но и тут это острое переполнение относилось, главным образом, к общим больницам и в них к терапевтическим отделениям. Хроническое переполнение наблюдалось в психиатрических лечебницах, особенно в больнице Николая Чудотворца, куда направлялись все острые больные. На Удельной помещались хроники, но более или менее опасные, а на Ново-Знаменской даче тоже хроники, но более надежные. В виду этого переполнения, городом нанималось еще несколько помещений для душевнобольных хроников: одно в Екатерингофе, другое на Васильевском Острове и третье было нанято уже при мне на Полюстровской набережной. Все они не были, конечно, построены для того, чтобы быть больницами, и были далеки от идеала. Да и больница на Ново-Знаменской даче (ранее принадлежавшей старику В. И. Мятлеву), в которой еще сохранились расписные потолки, тоже во всем напоминала больше прежнюю барскую усадьбу, чем специальную лечебницу.
Современной была лишь Детская больница, незадолго перед тем законченная. На мою долю выпала еще ликвидация дела о постройке этой больницы, на которую было немало нареканий. У меня, однако, создалось впечатление, что, в общем, больница была построена недурно, что я позднее и высказал в Думе. Были небольшие изъяны в центральном отоплении, главное же нарекание, на приемный барак больницы, относилось не к выполнению плана, а к самому плану. В больнице, предназначенной для заразных больных, неоднократно наблюдались случаи внутреннего заражения, и объяснялись они тем, что в приемной «боксы», стеклянные камеры, в которые помещались больные дети до их осмотра врачом, не были достаточно изолированы. Это, однако, относилось к вине не строителей, а врачей, одобривших план больницы. Кстати, по поводу этих дефектов, мое изложение их в Думе вызвало обвинение меня со стороны Фальборка, что раньше я осуждал постройку больницы, а став председателем Комиссии, стараюсь замазать ее дефекты. Я ему резко ответил, что это совершенно не отвечает действительности, ибо раньше я об этой постройке ни разу не говорил, и Фальборк в одном из следующих заседаний по справке в стенограммах признал, что он ошибся. Редкий случай, что в общественных собраниях кто-либо признавал свою ошибку.
Обуховская больница делилась на мужское и женское отделения, во главе которых стояли прекрасные терапевты Нечаев и Керниг (кстати, укажу, что насколько я мог судить, врачи городских больниц, как в смысле своих познаний, так и с моральной, могли в виде общего правила выдержать любой экзамен). Остался у меня в памяти также блестящий хирург Обуховской больницы д-р Греков. Печальное впечатление в этой больнице производили бараки для туберкулезных, находившиеся в саду со стороны Загородного и построенные еще во времена, когда больница находилась в ведении Императрицы Марии Федоровны и которым, следовательно, было уже около 100 лет. Сами врачи признавали, что случаев излечения в них не бывало, и что вопрос был лишь в том, когда тот или другой больной умрет. Санаториев для туберкулезных у города тогда не было, да и вообще тогда эту категорию больных начинали лечить только, когда победить болезнь было уже невозможно (и это не только среди неимущих, а и богатых).
