С самого начала мне пришлось слышать жалобы на оставление в Обуховской больнице отделения для острых алкоголиков. Редкую ночь полиция не доставляла туда буйствующих пьяниц, часто избитых и раненых, продолжающих буйствовать и в больнице. Побывал я и здесь, и действительно картина отделения была непрезентабельная: хотя при мне полиция и не доставила ни одного нового клиента, вопли, рвота пьяных, попытки их продолжать драться, все это подсказывало необходимость убрать это отделение из Обуховской больницы, но выполнить это я не успел. Почему-то припомнилась мне тут заключительная фраза из «Сказки о тульском левше и стальной блохе» Лескова, как Левшу, весь переход пившего на судне с капитаном, отвезли в больницу, где он и умер, и мне подумалось, что этой больницей именно и была Обуховская.
Петропавловская больница, быть может, из терапевтических наиболее современная, была в ведении проф. Доброклонского и заменяла клиники Женскому Медицинскому Институту. Александровская и Марии Магдалины особого интереса не представляли (если не считать, что в течение лета почти каждый раз, что я бывал в Александровской, меня водили в покойницкую, где почти всегда бывали утопленники, часто в сильной степени разложения, чтобы доказать мне необходимость перестройки этого здания, в чем я, впрочем, не сомневался).
Уже старая Калинкинская больница и сравнительно новая Алафузовская лечили (или, вернее, подлечивали) сифилитиков и венериков. В Калинкинской больнице бывали всегда сотни больных проституток, производившие большею частью жалкое впечатление. В сущности, находились они здесь на полутюремном положении, ибо доставлял их обычно в больницу санитарный надзор, и добровольно поступивших в нее женщин было не много. В Алафузовской больнице показали мне двух прокаженных, ожидавших здесь, когда откроются для них места в Ямбургской санатории. Тогда почти у всех существовало убеждение, что проказа — болезнь исключительно редкая, и только с прогрессом медицины стало известно, что она существует почти повсеместно. В Бразилии, где я пишу эти строки, в одном штате С. Пауло при его 6-миллионном населении, в санаториях помещаются до 7000 прокаженных, а сколько находится вне их, едва ли кто точно укажет.
Из Калинкинской больницы поступило при мне в Совет Главных врачей заявление о безнравственном поведении д-ра Лучинского, которого Совет и представил к удалению. Сам Лучинский явился ко мне еще до этого постановления Совета с попыткой оправдаться в предъявленных к нему обвинениях, но когда я прочитал затем его дело, то ни у меня, ни у членов Комиссии не явилось сомнений в том, что ему не место в этой специальной больнице. Удивил меня лишь цинизм, проявленный Лучинским и который возмутил даже много перевидавших за свою долгую службу в больнице пожилых фельдшериц.
Городские богадельни вмещали тогда что-то около 1000 стариков и старух и нетрудоспособных, которые в громадном большинстве были рады возможности дожить здесь спокойно свои последние годы. Кормили их сносно, помещение было, во всяком случае, лучше, чем то, которое они обычно занимали до богадельней, но сказать, чтобы оно было идеально я, конечно, не решусь. Среди стариков был один более, чем столетний; я попытался с ним заговорить о прошлом, но у него уже мало что оставалось в памяти.
Совершенно сознательно оставил я на последки психиатрические лечебницы, ибо они были наиболее слабым пунктом деятельности Больничной Комиссии. В общем, я могу сказать, что наше новгородское Колмово было несколько выше их, и это, главным образом, по сравнению с больницей Николая Чудотворца. Страшно переполненная и какая-то мрачная, она производила с самого начала неприятное впечатление на всех, и мне и по сию пору кажется, что при ее переполнении собственно лечение больных не должно было давать больших результатов. Винить в этом персонал не приходилось, но помочь положению, кроме устройства нового отделения в Полюстрове, я ничем не смог. На Удельной, в больнице Св. Пантелеймона врачи, как мне показалось, относились к больным с большей опаской, чем в психиатрических больницах вообще, очевидно потому, что к ним направлялись хроники, уверенности в коих не было. Когда мы прошли мимо одного из них, старший врач мне вполголоса сказал, что это убийца московского городского головы Алексеева, и добавил, что это больной весьма опасный, ибо от него всегда можно ожидать, при прекрасном общем поведении, какого-нибудь совершенно несуразного поступка. Позднее, в эмиграции, дочь Алексеева — Анненкова, мне говорила, что ее отец был убит революционером. По-видимому, убийца действительно принадлежал к эсерам, но, тем не менее, убийство Алексеева является совершенно непонятным, ибо к числу правых он не принадлежал и человек был порядочный.
