Больница Николая Чудотворца произвела и на меня сряду тяжелое впечатление: старое здание казенного николаевского типа, переполнение и неизбежное его последствие — довольно условная чистота, а также какой-то хмурый персонал как-то не радовали глаз. Должен, впрочем, сказать, что в отношении персонала я ничего худого сказать позднее не мог. Вообще здесь, как и в других городских больницах, средний персонал делал свое дело добросовестно и был достаточно хорошо для исполнения своих обязанностей подготовлен, но низший зато не имел абсолютно никакой подготовки: это были большей частью приходившие на заработки крестьяне, с больничной работой не знакомые и шедшие на нее, как пошли бы на любую другую. Мне кажется, что именно эта их неподготовленность (а также недостаточность) и вызывала большинство жалоб на городские больницы.
Надо сказать еще, что вне Петербурга мне приходилось не раз слышать жалобы на его больницы, но иного рода. Лица «податных сословий», и в первую очередь крестьяне, связанные со своей общиной, платили в Петербурге особый больничный сбор, помнится в размере одного или двух рублей в год. Взимался он с них при прописке паспорта в участке и давал право на бесплатное лечение в городских больницах, но часто случалось, что тот или другой больной, по чьей вине безразлично, попадал в больницу «не прописанным», не уплатив больничного сбора, и тогда был обязан платить за свое пребывание в больнице. Плата была невысокая, но при длительных болезнях больной залеживал иногда сотни рублей, и если, что бывало нормально, он не был в состоянии уплатить, взыскание обращалось на его селение. Обычно и оно было не в состоянии, да и не проявляло желания уплатить эти больничные «недоимки», а власти, которым надлежало их взыскивать, не налегали с их пополнением. Поэтому, если не ошибаюсь, вскоре после этого обязанность общин пополнять эти недоимки и была отменена.
В больнице Николая Чудотворца положение в это время было еще ненормальным. В революционные дни старший врач д-р Реформатский был вывезен персоналом на тачке. Не помню точно деталей этого казуса, но руководил им младший врач д-р Трошин, который за это и находился еще под следствием, когда я вступил в Больничную Комиссию. Обязанности старшего врача исполнял д-р Охочинский, а Реформатский был переведен старшим врачом на Ново-Знаменскую дачу. Несомненно знающий психиатр, человек порядочный и хороший администратор, он принадлежал, однако, к числу тех врачей, которые в постоянном общении с душевнобольными, сами становятся несколько странными. Таким был Синани в Колмове, таким был в меньшей степени Чечотт, таким оказался и Реформатский. Когда я говорил с ним о его «вывозе», он произвел на меня скорее жалкое впечатление; его «обидели», как он говорил, и, принимая эту обиду без возмущения, он не мог лишь понять, за что ему ее нанесли. Сознаюсь, что и я после разговоров с рядом лиц из персонала больницы, иным, как несколько мрачным замкнутым характером Реформатского, объяснить не могу.
В 1915 г. мне вновь пришлось встретиться с Реформатским, когда я был назначен главноуполномоченным Кр. Креста при армии Северо-Западного фронта. С начала войны на Кр. Крест была возложена эвакуация с фронта душевнобольных, и на С.-Западном фронте это дело было поручено Реформатскому, поставившему его, как говорили специалисты, хорошо. Закончилась, однако, его работа здесь тоже неудачей. В числе врачей, работавших у него, была некая Терентьева, которая перед тем сама уже сидела в больнице для душевнобольных. Когда она поправилась, Реформатский взял ее к себе, и все шло хорошо до первых дней Февральской революции, когда, неизвестно почему, Терентьева с группой солдат явилась ночью на квартиру Реформатского (дело происходило в Минске), перерезала первым делом все телефонные провода и затем арестовала его, как контрреволюционера. Надо сказать, что Реформатский всегда стоял в стороне от политики, и мне думается, что Терентьева, которую я видел через месяц очень экзальтированной, была в этот момент не вполне нормальной, почему и обвинила его в контрреволюционности. На следующий день Реформатского освободили, но еще через месяц я его видел не отошедшим от переживаний этой ночи.
Пришлось мне ликвидировать и дело о Детской больнице, где старший врач проф. Соколов устроил в 1905 г. больничный комитет из себя, одного из фельдшеров и швейцара, которому и передал управление больницей. Вскоре этот комитет был распущен, Соколов устранен от должности, и мне пришлось только провести через Комиссию утверждение в должности его преемника д-ра Зотова.
