С больницей Николая Чудотворца связано у меня тяжелое воспоминание о разыгравшейся там летом драме. Надо сказать, что в нее направлялись «на испытание» подследственные арестанты, как уголовные, так и политические, как действительно душевнобольные, так и симулянты. Число политических, некоторым из коих грозила смертная казнь, было в те годы весьма значительным, и больницы ими очень тяготились, ибо за ними требовался особый надзор, а, кроме того, признавать человека симулянтом, зная, что последствием этого может быть его казнь, очень претило персоналу. Кроме того, не лежало сердце у него и к неизбежным в связи с этим сношениям с полицией и жандармами. И вот как-то утром меня вызвал в Больничной Комиссии к телефону д-р Охочинский и сообщил, что в больницу явилась с обыском полиция, ибо ею были получены сведения, что готовится побег испытуемых. Охочинский спрашивал меня, обязан ли он допустить полицию в больницу; вероятно, он и сам признавал, что да, но в виду настроения персонала хотел переложить ответственность на меня; я ее принял и сказал ему, что раз у полиции есть надлежащий ордер, он не допустить ее не может. Через несколько часов, когда я был в заседании Городской Управы по каким-то делам Больничной Комиссии, Охочинский вновь позвонил мне, чтобы сообщить, что во время обыска один из испытуемых убил санитара и тяжело ранил смотрителя больницы. Сряду же я поехал в больницу вместе с городским головой Резцовым. Оказалось, что когда полиция в сопровождении Охочинского и смотрителя вошли в мастерскую, находившийся в ней испытуемый «смертник» бросился с ножом к выходу и нанес удары стоявшему около него санитару, которого убил на месте, а смотрителю нанес удар в живот (кажется, он все-таки не выжил). Выяснилось, что действительно побег этого испытуемого (фамилию его не помню) был подготовлен, и в больнице была найдена для него веревочная лестница; однако, бежать убийце не удалось, ибо он был схвачен и обезоружен у выхода из мастерской. Когда я спросил, где он находится, то оказалось, что он сидит в изоляторе совершенно голый, как мне объяснили для того, чтобы он не повесился; мой вопрос, на чем же он может повеситься в изоляторе, ответа я не получил. Сряду после этого врачи признали его душевно здоровым, и если не ошибаюсь, он вскоре был присужден к смертной казни.
Отделения больниц Николая Чудотворца — женское в Екатерингофе и мужское на Васильевском Острове — были похожи скорее на богадельни, чем на больницы. В последнем мне запомнились два больных-хроника. Один из них весь день без перерыва повторял: «Я голоден, я голоден», даже немедленно после еды; другой, слепой, тоже весь день ходил вокруг своей кровати, держась за нее, молча и с совершенно бессмысленным лицом.
