Кстати, приблизительно в это время в Судебной комиссии прошел законопроект об увеличении окладов содержания чинам судебного ведомства, остававшихся неизменными в течение 40 лет. После заседания журналисты спросили меня, каковы новые оклады. И один из них, еще совсем молодой человек с полупрезрением заметил: «Ну, знаете, я вижу, что в судьи идти не стоит; я и сейчас, через год по окончании университета, зарабатываю больше, чем член суда через 20 лет службы».
Журналисты были необходимым элементом думской жизни и среди них были, естественно, люди разных способностей и разных моральных качеств. Вероятно, самым блестящим из них был приват-доцент Пиленко, работавший в «Новом Времени», остроумный и образованный, но не пользовавшийся большим престижем в Думе. Уважали далеко не блестящего москвича Аркадамского и ценили Полякова-Литовцева; позднее выделились Ксюнин, сотрудник «Нового Времени» и Неманов из «Речи», но оба они уступали Пиленко и Полякову. Правые вообще не любили печати, но у всех остальных отношения с ее представителями были приличные, даже если политические воззрения наши не сходились. Большинство газет того времени было левее Думы. Очень почтенная «Речь» поддерживала кадетов, также как и «Биржевка», как сокращенно называли распространенную, но мало ценившуюся газету Проппера. На стороне кадетов стояло и Московское «Русское Слово», наиболее тогда распространенная газета в России, и «Русские Ведомости», все менее читаемые. У октябристов, как это не странно, своей влиятельной печати не было. Во времена 3-й Думы в Москве стал издаваться, если не ошибаюсь «Московский Голос», деньги на который собрали московские октябристы, но был довольно неинтересен и через несколько лет прекратился.
В Петербурге нас поддерживало «Новое Время»; Пиленко, а также талантливый Борис Суворин были октябристами, но это была газета, как известно, политически весьма неустойчивая, и в эти годы тоже не раз меняла направление в зависимости от того, куда дул ветер в «сферах». При этом вечернее его издание, редактировавшееся Б. Сувориным, было левее самого «Нового Времени». Пучков попытался купить «Новое Время», когда оно в эти годы превращалось в акционерное общество и, насколько я знаю, по его просьбе Нобель приобрел значительное число акций. Какие установились после этого отношения в «Новом Времени» не знаю, но несомненно одно, что оно своего непостоянства не потеряло и октябристам помощью не стало.
У правых, кроме Дубровинского «Русского Знамени», которому нельзя отказать в независимости, была «Земщина», определенно поддерживавшаяся правительством, которое она, однако, постоянно ругала. Факт этот сейчас трудно объяснить, но мне кажется, что само Министерство внутренних дел было бессильно не выдавать этих пособий. Как я уже указал по поводу Замысловского, в «Земщине» подкармливалось несколько правых депутатов.
Сравнивая 3-ю Думу с 4-й, я должен признать, что если другие фракции мало в них изменились, октябристская была в 3-й Думе не только сильнее численно, но и более блестяща по существу. Я уже не раз говорил о Гучкове и добавлю еще, что, несмотря на слабый голос, он был очень сильным оратором. Когда он говорил в Думе, царило полное молчание, но его одинаково не любили и правые, и кадеты, которых он часто не щадил в своих выступлениях. После него и Плевако все другие наши ораторы, конечно, много теряли (да и вообще в уровень с ними я поставлю только Маклакова), хотя среди них и было немало обладавших даром слова. Однако, два, быть может наиболее влиятельных во фракции ее члена — Алексеенко и позднее Савич, были ораторами весьма неважными.
Алексеенко, бывший профессор и попечитель учебного округа, был избран председателем бюджетной комиссии, и с места завоевал себе столь общее уважение, что далее переизбирался всегда почти единогласно. Работник он был исключительный и многого требовал и от других. Представителям ведомств, которое влились в бюджетную комиссию, он в большей части не спускал ничего, и выдержать в ней экзамен бывало им нелегко. В начале 4-й Думы (если не ошибаюсь) у Алексеенко был удар, от которого он более или менее оправился, но прежняя его трудоспособность уже не вернулась, и за несколько дней до революции он умер. Все время в Думе я сидел рядом с ним и, если вначале он мне казался несколько хмурым и чрезмерно подчас требовательным, то быстро я привык и ценить, и глубоко уважать его.
