Мы застали в Думе канцелярию, составленную в основе чинами Гос. Канцелярии с придачей ей ряда других лиц. Надо признать, что работали они прекрасно и в моральном отношении за все время никаких замечаний не вызывали. Припоминается мне лишь один случай удаления помощника делопроизводителя Комиссии Гос. Обороны Михайлова, за сообщение, кажется, «Биржевым Ведомостям» некоторых данных из секретного законопроекта о перевооружении нашей армии. Ничего важного он газете не сообщил, но самый факт его болтливости заставлял опасаться в дальнейшем худшего и он сразу вылетел.
Канцелярия делилась на три отдела. Во главе общего отдела стоял способный и тактичный Я. В. Глинка, с которым у всех были хорошие отношения. Законодательным отделом ведал Шеин, позднее избранный членом 4-й Гос. Думы; заменил его тогда Огнев, делопроизводитель Комиссии Гос. Обороны. Оба они были профессора-юристы, один Правоведения, а другой — Военно-Юридической Академии и, кажется, оба после революции ушли в монахи. Оба они были хорошие работники и очень порядочные люди. Финансовым отделом, с которым я почти не имел дела, ведал Маевский, тоже, по-видимому, прекрасный работник, ибо крайне требовательный председатель Бюджетной Комиссии Алексеенко всегда был доволен его работой.
В Думе всегда имелся военный караул, а, кроме того, была и своя охрана: полковник барон Остен-Сакен и помощник его жандармский ротмистр (фамилию его я позабыл). Остен-Сакен всю свою службу провел в адъютантских должностях и в Думе ведал лишь внешним порядком. Утверждали, что сторожа и вообще низший персонал должны были следить за членами Думы и передавать дальше их интересные частные разговоры. Если это и было, то сомневаюсь, чтобы такая слежка могла бы быть кому-либо полезна, ибо этот персонал по уровню своего развития, конечно, был мало способен извлекать суть из наших частных разговоров. Не помню точно также фамилию чиновника, ведавшего «министерским павильоном» (кажется, Куманин), который с изысканной вежливостью старался часто узнать какие-либо детали о предстоящих в Думе прениях, занятие довольно праздное, ибо и мы сами не могли никогда заранее предвидеть, как разовьется заседание. Этот чиновник должен был, главным образом, предупреждать министров о том, когда им надлежит быть на их местах.
Все заседания Думы и ее бюджетной комиссии стенографировались, и уже через полчаса после произнесения речи стенограмма была готова. Обычно почти все ораторы вносили в них поправки, и меня удивило только, что, поправляя как-то мою стенограмму, начало которой помещалось на одной странице с концом речи Маклакова, я убедился, что и этот столь блестящий оратор делает существенные поправки в сказанном им. Пришлось мне также убедиться, что большие поправки в своих речах делают Коковцов, вычеркивая в стенограммах Бюджетной Комиссии те или иные признания, которые ему приходилось в ней делать, но которые он признавал для себя почему-либо неудобными. Зная эту его особенность, Алексеенко внимательно перечитывал его стенограммы и восстанавливал то, что Коковцов пытался уничтожить.
Со стенограммами у меня лично произошел раз казус. Не помню точно когда, кажется, уже в 4-й Думе, Марков 2-й критиковал наше сближение с Францией и отзывался очень некрасиво о ней (как известно, правые были сторонниками сближения с Германией). Меня его слова возмутили, и у меня вырвалось восклицание: «Какой мерзавец!», причем гораздо более громкое, чем я думал. Попало оно в стенограмму, и услышал его и Родзянко, пославший ко мне Глинку сказать, что он эти слова в стенограмме зачеркнул, но просит меня впредь быть осторожнее. Марков, однако, их видел (если даже их не слышал) при исправлении им стенограммы, и я несколько дней ждал вызова на дуэль, но Марков никак на них не реагировал.
Вскоре после открытия Думы возник для многих ее членов вопрос об их существовании. Если для членов ее — крестьян — 10 рублей суточных во время сессий являлись заманчивыми, то для большинства интеллигентов они давали возможности сколько-нибудь приличного существования. Если исключить 4 месяца летнего перерыва, это составляло в среднем 200 руб. в месяц, а в Петербурге, при его дороговизне и особенно принимая во внимание, что звание члена Думы возлагало известные неофициальные обязанности и расходы, это было определенно недостаточно. Результатом этого было, что уже в 1-ую зиму несколько членов Думы ушли из нее и в числе их очень полезный член ее Н. А. Мельников, вернувшийся в свое Казанское земство. Ввиду этого, [когда] весной 1908 г. был возбужден вопрос об установлении для членов Думы месячного вознаграждения в 300 р., то против этого голосовал только один Курский депутат кн. Барятинский, указывавший, что почетность звания члена Думы должна исключать материальные соображения. Мне невольно припомнилась поговорка «сытый голодного не разумеет», ибо Барятинский был из самых богатых членов Думы.
