Министром путей сообщения мы застали военного инженера генерала Шауфуса (всю его четырехэтажную фамилию я точно не помню), человека честного и толкового, но не крупного. Вскоре его заменил Рухлов, большую часть своей службы проведший в Гос. Канцелярии, — несомненно, умный и живой человек, хорошо ознакомившийся вскоре со своим делом. Из товарищей министра при Рухлове надо еще упомянуть двух очень дельных специалистов: профессора Щукина, известного его проектами паровозов, и Думитрашке.
Постройка новых линий обсуждалась в департаменте железнодорожных дел Министерства финансов, в особой комиссии, в которую приглашались представители городов, земств и других организаций в районе, который предполагалось облагодетельствовать этой линией. Мне пришлось несколько раз выступать в ней по поручению Новгородского земства в защиту постройки линии Царское Село-Новгород-Валдай-Москва. Заседания эти привели меня, однако, к убеждению, что они служили лишь отдушиной для выпускания проявлений местного недовольства. Заявления с мест были настолько противоречивы, а подчас и абсурдны, что согласовать их было абсолютно невозможно, и мне припоминается, что уже в одном из этих заседаний у меня появилась мысль, зачем министерство теряет время, выслушивая наши заявления.
Кстати отмечу еще, что тогда же усомнился я в справедливости многих из нареканий на инженеров в том, что они сознательно обходили города, которые им не давали взяток для того, чтобы они приблизили к ним линию и вокзал. Что взятки они иногда брали и изменяли соответственно трассу линии, я не сомневаюсь, но думаю, что нарушение их долга заключалось подчас именно в этом приближении станций. В случаях, когда речь шла о каких-нибудь уездных трущобах без какого-либо будущего и с населением в 2–3 тысячи человек, удлинение линии даже на одну версту вызывало дополнительный расход в несколько десятков тысяч рублей. Кроме того, удлинение линии увеличивало эксплуатационные расходы, на что обычно внимания не обращалось, ибо соответственно увеличивались и сборы, но, в конце концов, платила за все эти излишки страна в ее совокупности и платила, в сущности, зря.
Кажется весной 1913 г. (а, быть может, и 1914 г.) мне пришлось быть у Рухлова в составе депутации Новгородского земства, чтобы просить его об ускорении перестройки Шимского моста через Шелонь, единственной задержки к окончанию перешивки на широкую колею линии Чудово-Старая Русса. Ответ Рухлова был, что единственное для этого препятствие недостаток металла из-за общей слабости нашей металлургической промышленности, отстававшей от роста потребностей страны. Помню, что указал он, что Шимский мост не единственный в этом положении и сослался на Минераловодскую ветвь, на которой также не могли быть перестроены мосты и по той же причине.
Мне остается еще коснуться Министерства торговли и Гос. Контроля. Министром торговли в момент открытия 3-й Думы был Философов, к которому все относились с большим уважением, но через месяц он умер в Мариинском театре, во время парадного спектакля. Заменил его Шипов, считавшийся раньше способным человеком, но как министр ничем себя не проявивший. В его время в Думе рассматривались законопроекты о страховании рабочих от болезней и от несчастных случаев. Защищал их живой и умный специалист по вопросам социального страхования Литвинов-Фалинский. Сейчас, конечно, эти законопроекты могут вызвать у многих только улыбку своими узкими пределами, но тогда они были большим шагом вперед, который республиканская Франция собралась сделать лишь на четверть века позднее. Принципиальных возражений против него никем в Думе сделано не было, но московские промышленники устами барона Тизенгаузена, бывшего докладчиком этих вопросов, попытались еще более сузить область его применения, в общем, впрочем, безуспешно.
Шипов ушел из министерства также незаметно, как и был министром, и заменил его Тимирязев, агент Министерства финансов в Берлине, пользовавшийся в то время вместе с таким же агентом в Париже Рафаловичем, репутацией великого финансиста. С этой стороны он себя в министерстве ничем не проявил, но привез с собой нравы западных финансовых кругов. Должен подчеркнуть еще раз, что, как и вообще Россия была страной отсталой, таковой была она и в области политической и общественной безнравственности. Проявления денежной нечестности имели еще в ней примитивный характер; брали взятки, но тех усовершенствованиях способов использования власти в личных интересах, которые существовали и существуют на Западе, и особенно в Америке, в России не было. Не скажу, чтобы и Тимирязев проявил что-либо особенно новое; во всяком случае, однако, он оказался скоро скомпрометированным в деле самом по себе ничтожном, но предвещавшем другие, гораздо большие посягательства на государственное достояние.
