Речь Милюкова была гораздо серьезней, и мне пришлось подробнее ее разобрать. Главные его аргументы совпадали очень точно с доказательствами гельсингфорсского профессора Германсона, на что я и указал в моей речи. Это указание настолько обидело Милюкова, что в конце прений он выступил по личному вопросу с заявлением, что его мнения имеют самостоятельный характер. Мне впервые пришлось тогда говорить большую речь (что-то около часа); перед тем как начать ее, я порядочно волновался, а в дальнейшем необходимость напрягать голос меня несколько утомила. Я позднее убеждался, что когда мне приходилось выступать по каким-нибудь вопросам, не возбуждающим большого интереса и мне лично безразличным, говорил я всегда хуже, чем когда я волновался. По финляндскому запросу моя речь шла гладко, но когда я стал уставать, то к ужасу своему заметил, что не знаю, что дальше говорить. Никогда я не писал своих речей (позднее, когда в эмиграции мне пришлось говорить на иностранных языках, пришлось от этого правила отказаться) и брал на кафедру лишь небольшую записочку с перечислением того, о чем придется говорить. Пришлось в этот раз сделать усилие воли, взяться за свою шпаргалку, восстановить ход мыслей и благополучно закончить речь. Все это я выполнил, не переставая говорить, и в зале мои затруднения остались незаметными, но сам я и посейчас не могу вспомнить спокойно этих тревожных мгновений, в другой раз более никогда не повторившихся.
После этих запросов Дума вернулась к бюджету и впервые напала на Щегловитова, которому ставили в укор его давление на судей. Как известно, они пользовались несменяемостью, но на практике это их право обходилось. Судье, деятельность которого министерством признавалась неподходящей, предлагалось на выбор: или добровольно уйти в отставку или послужить объектом особого дисциплинарного производства в Сенате. Обычно, зная политические взгляды сенаторов, судьи с более или менее левыми взглядами предпочитали сами подать в отставку. Вот эта-то практика, развившаяся при Щегловитове, и послужила объектом критик в Думе и не только со стороны одних левых.
Обсуждение законопроекта о контингенте новобранцев вызвало предложения диаметрально противоположного характер. Дума приняла без прений пожелание о привлечение к отбыванию воинской повинности всех народностей, обитающих в пределах Империи, но параллельно с этим правые внесли предложение об освобождении от отбывания ее евреями. Антисемитизм правых ни для кого не был секретом, и он проявлялся по всем вопросам, к которым можно было пристегнуть евреев, но в вопросе о воинской повинности их выступления были особенно настойчивы, и ряд лет они настаивали на устранении от нее евреев. При обсуждении контингента новобранцев, Редигер заявил еще, что сверх технического оборудования армия особенно нуждается еще в увеличении в ней числа сверхсрочных унтер-офицеров; требования его были, однако, очень ограничены: по его словам было бы вполне достаточно иметь их по два на роту.
По смете Министерства юстиции было принято пожелание о скорейшем внесении законопроекта о реформе Сената, которое и было исполнено Министерством, хотя оно и уменьшило значительно в своем проекте объем независимости этого высшего административного судилища по сравнению с первоначальным проектом, выработанным «Сабуровской» Комиссией в 1905 г. Другое пожелание — это по смете Министерства внутренних дел, о внесении проекта реформы полиции, было выполнено лишь в 1912 г., но, как я уже указывал, в Думе этот законопроект не получил движения.
Когда, после летнего перерыва мы собрались вновь в октябре 1908 г., нам в первых же заседаниях пришлось столкнуться с вопросом об устранении от участия в заседаниях Думы членов ее, привлеченных к следствиям в качестве обвиняемых. Речь шла тогда об устранении наших коллег кадета Колюбакина и социал-демократа Косоротова. Насколько мне помнится, принципиального разрешения этот вопрос тогда не получил, ибо очень скоро и Колюбакин и Косоротов были осуждены за произнесенные ими еще до созыва Думы речи и выбыли из Думы, а позднее таких случаев вновь обсуждать ей не пришлось.
