Во 2-ю сессию в числе законопроектов, внесенных в Думу, был один, меня очень заинтересовавший — о реорганизации управления Дальним Востоком. По этому законопроекту предполагалось, между прочим, организовать новую Камчатскую губернию. Этот после Крымской войны совершенно забытый край меня интересовал уже давно. Теперь я перечитал все наши материалы о нем, какие только мог найти, повидал ряд лиц, начиная от будущего генерал-губернатора Гондатти до упоминавшегося мною Ландсберга, и у меня явилась мысль бросить Думу и просить о назначении меня Камчатским губернатором. Выполнена она мною не была, ибо жена оказалась против нее: нашей старшей девочке шел уже 8-й год, надо было думать об ее ученье, а во всей будущей губернии было тогда, если не ошибаюсь, всего лишь одно начальное училище, в Петропавловске. Жалеть мне об этом позднее не пришлось, но сейчас, когда я читаю о всем, что после революции было открыто и сделано во всем этом огромном районе, мне подчас становится жалко, что я тогда не привел в исполнение моей мысли ехать туда. Губернаторами на Сахалин и на Камчатку были назначены тогда весьма заурядные чиновники (а на Сахалин просто глупый), и не удивительно, что в обеих губерниях до революции ничего сделано не было.
В Судебной комиссии мне в эту сессию пришлось докладывать маленький законопроект о размежевании земель в Карской и Батумской областях, который позднее вызвал поправки со стороны кавказских членов Гос. Совета и рассматривался в согласительной комиссии. Тогда мы не обратили внимания на поправки, внесенные в нашу редакцию, но, припоминая сейчас этот законопроект, должен признать, что он осуществил, в сущности, серьезную аграрную реформу. В этой местности действовали еще турецкие, или точнее мусульманские законы, по которым собственником всех земель является султан, предоставляющий земли в пользование отдельным лицам. Конечно, это была лишь фикция, ибо это право пользования ничем не отличалось от права собственности, но редакция Гос. Совета во всяком случае, незаметно для нас устраняла и этот остаток государственного права на землю.
Во 2-й сессии я уже сосредоточил свое внимание в Комиссии Гос. Обороны на вопросах военно-санитарных. Во главе Военно-санитарного ведомства стоял тогда врач Евдокимов. Надо сказать, что у этого ведомства репутация была до него неважная, и он ее не изменил. Утверждали, что все назначения на должности старших врачей производились за мзду. Проверить этого мне не пришлось за все пять лет, что я занимался санитарной сметой, и ни одного наглядного примера подобного назначения за плату мне ни разу указано не было. Но что общий дух управления был затхлый, это несомненно, и Евдокимов его не освежил, хотя ему и удалось провести реформу, сделавшую врачей хозяевами всего военно-санитарного дела. Необходимо сказать, что в войсках врачи все еще находились в худшем положении, чем офицеры, хотя культурный их уровень был и значительно выше среднего офицерского уровня. Чины они получали гражданские, погоны их были у́же офицерских, и еще держалось старое презрительное их прозвище «клистирных трубок». Провести приравнение врачей к офицерам Евдокимову не удалось — предубеждение против этого было еще очень сильно, но зато в военно-госпитальном строе, где до него врачи лишь лечили, а вся административно-хозяйственная часть принадлежала военным и чиновникам с подчинением им врачей, он добился, наоборот, первенства врачей.
Надо, однако, признать, что результаты этой реформы ко времени 1-й войны совершенно не сказались. Карьера военного врача в те времена далеко не являлась заманчивой, и за редкими исключениями все, что среди них было способного, по отбытии обязательных лет службы, сбегало на гражданскую службу. Во время 1-й войны мне не раз приходилось встречать дивизионных и корпусных врачей, быть может, и вполне почтенных людей, но за десятилетия своей службы превратившихся в чиновников военного ведомства, вне своей канцелярии ничего не знавших.
Отмечу еще, что военное ведомство в число врачей не допускало евреев. Таким образом, получился в теории абсурд: в Военно-Медицинскую Академию, предназначенную подготовлять врачей для армии, студенты-евреи допускались, но по окончании курса двери в эту самую армию им были закрыты. Иные обходили это, переходя фиктивно в лютеранство, но для других это был вопрос совести драматического характера. На него, однако, скоро обратили внимание правые и внесли в одну из комиссий пожелание о прекращении доступа евреям в Академию, что и прошло и в Комиссии, а затем и в Думе.
