Однако ненависти к немцам в то время еще ни у кого не было, и почти все считали, что собственно немецкий народ сам войны не желает, а его толкает на нее правительство и его император, жаждущий военных лавров, Вильгельм II. Враждебное отношение к немцам появилось лишь позднее, когда получились известия об обращении их с русскими, которых война застала в Германии, а особенно тогда, как то с одного, то с другого фронта стали приходить рассказы о жестоком обращении с нашими пленными и особенно с ранеными. Однако, несмотря на отсутствие враждебности к немцам, отношение к войне было совсем иным, чем в 1904 г.: та война была непонятна и потому непопулярна, эта же не требовала объяснений, и все сознавали, что рано или поздно, несмотря на все миролюбие России, без нее было не обойтись.
Итак, когда 19-го днем стало известно, что война уже факт, то в общем настроении перемены от этого не произошло, тем более, что за последние дни на мирный исход мало надеялись. Мобилизация шла так, как все было назначено. 18-е было первым ее днем, и 19-го уже повсеместно происходила явка запасных, начинался осмотр лошадей, местами повозок, и готовилась реквизиция автомобилей (закон о ней еще не успел пройти через Гос. Думу, и пришлось теперь проводить его в спешном порядке). Вообще все наши мобилизационные планы оказались выработанными отлично, и мобилизация прошла великолепно. В первые дни ее эшелоны приходили на фронт с удивительной точностью, опаздывая всего на час, полчаса. Позднее, вследствие неизбежных при такой напряженной работе случайностей, вроде, например, крушений поездов и т. д., запоздания увеличились, но и то серьезного значения не имели.
Уже 19-го утром выяснилось, что назначение Иваницкого и Дашкова главноуполномоченными состоится, равно как и мое, и вместе с тем, я столковался с Дашковым, что через несколько дней я поеду вперед в Вильно, где предполагалось первоначально поместить наше Управление, а он останется в Петрограде для сформирования всего штата Управления. Некоторые ближайшие помощники главноуполномоченного были, однако, намеченными при мне. Наиболее важным было, конечно, замещение должности заведующего медицинской частью Управления — этой наиболее существенной его отрасли, при которой все остальные являлись лишь служебными. Уже в японскую войну приобрел себе репутацию отличного фронтового работника тогда всемирно известный хирург, Юрьевский профессор Цеге-фон-Мантейфель. Он и был избран на должность заведующего медицинской частью нашего фронта. К сожалению, выбор этот оказался неудачным, ибо, как вскоре выяснилось, у него вовсе не было административного таланта, а кроме того канцелярская работа, которой ему неизбежно приходилось отдавать много времени, его совершенно не интересовала, и он ею тяготился. Та к что осенью 1915 г. он охотно переменил эту должность на другую, тоже фронтовую. Положение Цеге осложнялось при том еще тем, что несмотря на долгую службу в России и на то, что он многие годы читал лекции по-русски, говорил он по-русски очень неправильно и с сильным немецким акцентом, что при той осторожности, которая очень быстро возникла на фронте ко всему немецкому, создавало по отношению к нему известную атмосферу предубежденности.
За эти дни выяснилось также, что в первые же дни ряд учреждений Красного Креста может быть сразу двинут на фронт (вопрос был в получении поездов для них, ибо под особой рубрикой красно-крестные учреждения в мобилизационных расписаниях не фигурировали), и каковы будут те ближайшие задачи, выполнение которых на меня будет возложено. Было решено, что уже 22-го я выеду из Петрограда. Пассажирских поездов уже не было, и посему для быстроты переезда я попросил меня взять в один из отходивших в этот день эшелонов Конной Гвардии, в числе офицеров которого находился мой младший брат. Командир полка, позднее гетман Украины — Скоропадский, дал на это разрешение, и оставалось только закончить ко времени отъезда все мои дела. 20-го вечером приехали в Петербург Катя с детьми, чтобы попрощаться со мной. Та к как пассажирские поезда не ходили, то они приехали на автомобиле, сразу после этого сданном по реквизиции военному ведомству.
21-го июля (ст. ст) по случаю объявления войны был торжественный выход в Зимнем дворце. Настроение у всех было приподнятое, и речь Государя, в которой он заявлял о твердом своем намерении не класть оружия, пока хотя бы один неприятельский солдат останется на русской земле, вызвала бурные крики «ура»; некоторые из молодых офицеров в порыве воодушевления выхватили шашки и размахивали ими по воздуху. Можно было с уверенностью сказать, что с речью Государя были согласны сплошь все присутствующие в этот день во дворце.
