Это был корнет полевого жандармского дивизиона Окулов. По своей службе он должен был поддерживать в армии внешний полицейский порядок, но справлялся он со своими обязанностями столь своеобразно, что сразу обратил на себя общее внимание. Где бы он ни находился, везде он лез драться, по большей части без всякого повода; когда же его попытался остановить какой-то полковник, то получил ответ: «Не могу, господин полковник, бью по долгу службы». Как выяснилось, удаленный из какого-то кавалерийского полка, Окулов был затем крестьянским начальником, но здесь попал под суд за покушение на убийство жены; впрочем, от наказания он был освобожден, ибо психиатры признали его психически ненормальным. Казалось бы, после этого он не должен был бы уже попасть никуда. Но наступила война, и Окулов опять всплыл. Он особенно облюбовал Красный Крест, в котором в 9-й армии в числе уполномоченных был Гросман, делопроизводитель Земского отдела, преподававший в нем на курсах подготовки на должности земских и крестьянских начальников, которые прошел и Окулов, и посему пользовавшийся у него особым почтением.
Был как-то случай, что Окулов бросил бить солдат, чтобы приветствовать к его величайшему смущению Гросмана, которого он все величал профессором. В занятом нами районе Галиции производились обыски с целью отобрания у населения оружия. Однако, Окулов, вопреки и закону, и здравому смыслу отбирал попутно и всякие другие вещи, самого разнообразного характера, если только он находил в них преступное содержание, не говоря уже о граммофонных пластинках с польскими патриотическими песнями. Он конфисковал даже детские игрушки, например, сабли и конфедератки, ибо это может воспитывать в детях шовинизм. Все эти вещи Окулов продавал и потом жертвовал деньги в Красный Крест. Уж чуть ли не после первого его посещения нашего управления он произвел на всех нас впечатление сумасшедшего, что я и высказал в штабе. Однако еще более месяца Окулов продолжал безобразничать, пока, наконец, не попал вновь под суд за то, что поранил шашкой солдата. В этом случае в армию вернулся просто душевнобольной, в других же в нее попадали всякие негодяи и мерзавцы, срамившие офицерское звание и дававшие потом повод чернить все офицерство в глазах солдат. Правда, большинство их попадало не на строевые должности, а на тыловые, но от этого дело не выигрывало, ибо в тылу были больше хозяйственные должности, а, следовательно, и больше возможностей для злоупотреблений.
За этими, в общей массе офицерства, конечно, весьма немногочисленными изъятиями, все остальные честно выполнили свой долг перед родиной. Я думаю, не будет ошибочно сказать, что около половины всех офицеров, ушедших на войну в самом начале ее, пала на ней смертью храбрых, а значительная часть второй половины превратилась в нетрудоспособных инвалидов, иные от ран, иные от болезней. Но когда громадный процент их выбыл в первых же боях из строя, то армия сразу оказалась в тяжелом положении, ибо пополнять ее было нечем, кроме малочисленных прапорщиков запаса и еще менее опытных прапорщиков, произведенных из юнкеров ускоренных курсов военных училищ, которые в первое время сами доучивались уже практически на поле сражения и первое время на роль учителя солдат не годились. В мало-мальски более сложной обстановке они в начале часто не бывали в состоянии разобраться и терялись, а ведь очень и очень часто таким, почти мальчикам, сразу по прибытии в полк приходилось вступать в командование ротами. Вполне понятно, что для очень многих из этой славной молодежи вся их роль сводилась вначале к тому, чтобы умирать, большею частью геройски, во главе их солдат, которые в свою очередь, благодаря их слабой подготовке, дрались хорошо только при наличии офицеров, без них же превращались часто в стадо, на сознательное ведение боя совершенно неспособных. Позднее все это сгладилось, но 1915 год, вообще оказавшийся для нашей армии самым тяжелым и в отношении подготовки личного состава, был хуже всех других.
