На полдороге между Кельцами и Радомом, в Шидловце, виднелся у самого шоссе сильно разбитый немецкой артиллерией старый костел этого местечка, один из наиболее достопримечательных всего Царства Польского. Далее по дороге, начиная с Гроец (Гройцы), северная окраина которых была сожжена, уже виднелся след Варшавских боев октября; большая часть деревень была сожжена, и в лесах около дороги виднелось много деревьев, разбитых снарядами. Тем не менее, в общем, однако, местность пострадала не слишком сильно. Жизнь Варшавы с лета мало изменилась, по крайней мере, на мой взгляд, взгляд человека мало ее знающего. Прибавились госпитали, в ресторанах и в «Бристоле» больше стало видно разных тыловых героев, но городская жизнь как будто шла своим чередом. Однако, во всяком случае здесь чувствовалась война, известное напряжение после боев конца сентября и начала октября осталось, об этих боях говорили, и польское общество справедливо гордилось той ролью, которое оно сыграло в деле оказания помощи раненым. И действительно, эвакуация последних была выполнена тогда удачно лишь благодаря помощи местных варшавских добровольцев, многие из которых работали под огнем.
Дорога до Петрограда прошла как обычно, и через день я увидел нашу столицу, живущую, как и в мирное время, своими обычными мелкими сплетнями и дрязгами. Война здесь не сказывалась почти ни в чем, если не считать того, что она давала лишние темы для сплетен и самых фантастических слухов. В общем, мне пришлось наблюдать уже в этот приезд то же самое, что я видел в японскую войну — чем дальше в тыл, тем больше слухов, тем больше уныния и тем больше паники. Во времена японской войны в Манчжурии смеялись, что когда наши войска отходили, хотя и с боем, то в Харбине волновались, в Иркутске укладывались, а в Москве собирались бежать. Теперь на фронте в самые тяжелые минуты бывали бодры, и часто веселы, в близком тылу брюзжали, а в Петрограде предавались панике; при этом об армии, об её нуждах говорили здесь как-то между прочим. Много отдавали времени делу помощи раненым и больным, появились особые анекдотические дамы-утешительницы, но вместе с тем, не чувствовалось, чтобы в дело войны все вкладывали свою душу. А если прибавить к этому, что все увеселительные места были переполнены, что в ресторанах по-прежнему шли кутежи, только, пожалуй, более широкие, с вином или в чайниках, или под видом кваса, то, в общем, картина Петроградской жизни производила на приезжающего с фронта довольно неблагоприятное впечатление.
Дав маленький отчет о моей работе в Главном Управлении Кр. Креста и устроив здесь все, что было необходимо, я навестил кое-кого из моих влиятельных знакомых и из товарищей по Думе, чтобы обратить их внимание на необходимость усиления снабжения армии различными предметами и в первую очередь артиллерийскими снарядами. В первую голову, конечно, именно снарядами, о бережливости в расходовании которых начали твердить из Ставки уже в начале сентября. Однако везде мне давали успокоительные ответы, что все заказы уже даны, что производство их усиливается и что вскоре, по утверждениям Военного министерства, армия ни в чем нуждаться не будет. С этими успокоительными заверениями я и выехал из Петрограда, пробыв здесь всего меньше недели. Между тем, на нашем фронте, вопреки тем предсказаниям, положившись на которые я уехал из армии, развивались крупные события. Уже на следующий день по приезде в Петроград я прочитал в сообщении штаба Верховного Главнокомандующего, что как раз на участке 9-й армии идут упорные бои и что нами взято здесь несколько тысяч пленных. Сообщения о боях в этом районе появились и в следующие дни, но ясной картина того, что здесь происходило, не получалось.
В Варшаве я нашел всех в ликующем настроении: только что было получено сообщение, что полтора немецких корпуса окружены нашими войсками и должны сдаться. Все это время около Лодзи и Петрокова шли упорные бои. Положение Лодзи, окруженной немцами с трех сторон, было крайне тяжелое, доставлять или вывозить что-либо из нее было возможно лишь по одному шоссе, которое притом еще часто обстреливалось, А. Н. Гучков, как особоуполномоченный в армии, дравшейся в районе Лодзи, чуть не каждый день наезжал в нее, возвращаясь затем на несколько часов в Варшаву, чтобы дать и здесь необходимые указания. Это был период, когда он наиболее энергично и широко работал на фронте и за который наши раненые наиболее ему обязаны.
