Уже до войны мне пришлось читать у Грабаря про Галицейскую деревянную церковную архитектуру, являвшуюся вместе с нашими старинными северными церквами своеобразными остатками старинного русского зодчества. Теперь мне удалось и лично увидеть ряд таких церквей, например, в Яблонице (между Галичем и Станиславовым), в Богородчанах, в Скале. В 1916 г. телеграммы штаба Верховного Главнокомандующего сообщали об упорных боях около двух первых деревень — уцелели ли тогда их церкви? Богородчанскую церковь я осматривал не раз, и каждый раз восхищался ее наружным видом. Рассказывали нам, что якобы до войны какие-то англичане предлагали крупную сумму за алтарь этой церкви. Не знаю, верно ли это, но, во всяком случае, этот алтарь, резной из дерева, по-моему, ничего особенного не представлял.
Несколько раз был я в Станиславове на униатских богослужениях, но не трогали они мою душу так, как наши православные службы: оттого ли, что это было все-таки не своё, а чужое, или оттого, что вообще в них ничего захватывающего не было — боюсь сказать, но, кажется, что последнее вернее. Раза два сталкивался я с униатскими священниками, но оба раза это были «щирые украинцы», к нам относившиеся враждебно. Наши войска относились в то время к населению очень хорошо. Весной, в период полевых работ воинские части помогали крестьянам обсеять их поля. Поляки в это время были как-то незаметны, а евреи, как и в русской Польше, отдувались за всех. Отношение к ним в войсках было определенно враждебное, как и в Польше. Разрушенных деревень мне часто не попадалось, но сгоревших и разграбленных местечек и усадеб — немало, особенно позднее, за Днестром. Отличались в этом особенно казаки. Часто совершенно бессмысленно: не помню уже в какой усадьбе, где стоял один из наших отрядов, управляющий рассказывал, что в начале войны проходившие казаки изрубили всю обстановку, а юный хорунжий упражнялся в стрельбе из револьвера в хрустальную люстру. Жалко было смотреть также на обгорелые стены усадьбы в имении Любомирских, где было раньше большое рыбоводное хозяйство; теперь пруды стояли пустыми, ибо первые же проходившие части выловили всю рыбу. Впрочем, все это время сказывался больше дух разрушения, чем желание пограбить. Проявление последнего я видел только весной 1915 г. у туземцев «Дикой дивизии»; тогда пришлось послать сотню, чтобы схватить живыми или мертвыми 18 всадников, кажется, Чеченского полка, дезертировавших и занимавшихся грабежами в районе Калуша. Между прочим, они напали на семью волостного писаря, ограбили ее и изнасиловали беременную их дочь. Позднее все эти 18 разбойников были повешены.[47]
Понемногу ознакомившись с городом и наметив расположение в нем разных наших прибывающих учреждений, я двинулся в объезд района. Снега было много, хотя и начинало таять, и ехать на автомобиле было невозможно; пришлось отправиться на тележке парою, по дороге сменяя подводы в краснокрестных учреждениях. В Калуше, кажется, застал я штаб 11-го корпуса и побывал у его командира генерала Сахарова, бывшего начальника штаба генерала Куропаткина в Манчжурии и впоследствии командующего 11-й армией и главнокомандующего Румынским фронтом. И в эту войну Сахарова сопровождала всюду его жена, женитьба на которой во время японской войны, а также пребывание её все время в штабе ставилось ему в вину. Теперь она была старшей сестрой перевязочно-питательного отряда Кр. Креста при штабе корпуса. Работал этот отряд, по-видимому, недурно, но вне связи с другими учреждениями Кр. Креста и вследствие особого благоволения к нему командира корпуса большими симпатиями не пользовался.[48]
Через Калуш мне пришлось потом ездить очень часто, и тогда никому не могло представиться, что он прогремит потом, как место одного из первых и жестоких эксцессов наших солдат. Население было сплошь еврейское, и, быть может, этим здешний эксцесс и объясняется. Ведь нужно отметить, что христианское население Галиции не любило евреев, в руках которых была вся торговли, и которые обращались с ним крайне высокомерно. Считалось обычным, что крестьяне целовали руку арендатору или землевладельцу, безразлично — поляку или еврею; это враждебное настроение передавалось и солдатам; когда же после революции власть ушла, этот антисемитизм и проявился особенно ярко.
В Калуше была недурная больница, в которой я нашел несколько десятков наших раненых. На содержание как их, так и вообще самой больницы никаких средств, однако, не отпускалось, почему старший врач и прибег к моей помощи. Из разговоров с ним я выяснил, что ничего подобного нашей бесплатной земской медицины здесь не было — всякий амбулаторный прием, всякое посещение больного на дому, все оплачивалось. Кроме того сельских врачей было весьма мало.
