Пален, всегда бывший известным своей порядочностью, и здесь оставался в своих суждениях тем же джентльменом, но наряду с этим проявил полное незнакомство с общеполитическим положением. По его словам, к движению Бермондта относились сочувственно и Америка, и Англия, ввиду чего можно было быть уверенным, что блокада района его армии, о которой я упомянул в разговоре, не будет объявлена, тогда как в действительности в этот момент это было уже свершившимся фактом. Пален был уверен, что и латыши относятся к его правительству с симпатией, и что только тогдашнее рижское правительство из своекорыстных соображений сбивает своих соплеменников с толку. Дальнейшее показало, как и в этом он ошибался. В Митаве я прошел сперва в штаб, где начальник одного из отделов его, полковник Чайковский, с интересом расспросил меня о положении в Нарве и в свою очередь познакомил меня с обстановкой около Риги. Позднее я попал к Бермондту, после долгого ожидания в его приемной совместно с немецким генералом, так при мне и не принятым.
Принят я был в присутствии целой группы генералов и полковников из штаба армии, которые все время молчали. Молчал больше и я. Говорил почти все время — разговор продолжался около 40 минут — сам Бермондт. Это был человек лет 40, брюнет небольшого роста, довольно красивый и легко говоривший. В Копенгагене Потоцкий показал мне чей-то рапорт о прошлом Бермондта, из коего я узнал, что, будучи произведен в офицеры во время японской войны, он, по просьбе генерала Мищенко был оставлен офицером в 1-м Уланском полку, но вскоре должен был оттуда уйти по постановлению суда общества офицеров. В начале Великой войны он снова устроился в штаб Мищенко, после революции был комендантом Ровно и был тогда только штаб-ротмистром. В рапорте высказывалось предположение, что в полковники он попал в порядке самопроизводства. Теперь он говорил, главным образом, про свои планы, уверяя меня, что взятие Риги обеспечено, что только двигаясь оттуда на Москву можно победить большевиков, что англичане не могут серьезно помочь Юденичу и что посему в его столкновении с ним он, Бермондт, совершенно прав. Упомянув про Юденича и Вандама, он обещал повесить их, когда они попадут в его руки.
В начале своей речи Бермондт предупредил меня, что он не может спокойно разговаривать, ибо только что получил известие о расстреле большевиками его жены. Кстати, в это время он стал называть себя князем Бермондт-Аваловым, ибо его жена была якобы рожденная Авалова, что многим кавказцам казалось ложным. В конце разговора Бермондт пригласил меня пообедать в собрании штаба. При выходе его из кабинета, к нему обратился один из его адъютантов с докладом о новой квартире, в которую Бермондт переезжал. «Смотрите только, чтоб пред камином были кресла, и не забудьте гитару. Мы споем вечерком что-нибудь хоровое», — был его ответ. По-видимому, грусть о жене уже прошла.
В столовой я был поражен обедом, показавшимся мне роскошным по сравнению со скромными обедами в штабе Родзянко в Нарве. Была даже водка, нами в нарвском штабе совершенно забытая. За обедом Бермондт рассказывал мне про объезд им раненых в госпиталях. «Сколько их?», — спросил я. «Да около 200», — был ответ. «Пока доставлено всего два», — вполголоса вставил сидевший по другую сторону от меня, начальник штаба Бермондта, полковник Генштаба, кажется Карлстедт. После этого я стал расспрашивать уже преимущественно его, и выяснил, что, по его мнению, рассчитывать на успех наступления невозможно. Так оно и оказалось. Недостаток снарядов и патронов приостановил наступление, блокада же морского побережья и контроль сухопутной границы союзниками сделали невозможным подвоз чего-либо из Германии, и вскоре Гольцу и Бермондту пришлось увести их войска в Германию и там разоружить их.
Главным результатом наступления Бермондта было, однако, то, что с участков, откуда латыши и эстонцы перебросили войска к Риге, большевики сняли три дивизии, бросили их на Гдовский участок фронта Юденича и повели здесь наступление на ничтожный отряд Арсеньева. Начали они наступать и на Лугу от Новгорода, куда были подвезены войска с Юга.
