В это время должна была быть произведена попытка овладения Красной Горкой с моря. «Эребус», о котором я упоминал, действительно выпустил по ней несколько снарядов, но затем обстрел ее был почему-то прекращен. Между тем, сохранение Красной Горки в руках большевиков, при наличии у них нескольких настоящих бронепоездов, гарантировало им сохранение всего побережья Финского залива, а это страшно растягивало и так растянутый фронт белых войск. После отхода белых от Луги, большевики повели наступление к западу от нее, на Гдов, и на Север. В этом районе никаких белых войск не было, не было и полицейских отрядов, кроме стражников при волостных комендантах. Арсеньев отправил к Чернову саперную роту из Гдова, но она сразу исчезла, не то взятая в плен, не то перешедшая к большевикам. Пришлось обратно перебросить в этот район часть войск из-под Гатчины. Были двинуты сюда 1-я и 6-я дивизии, но остановить большевиков они уже не могли. В эти дни появилась большевистская кавалерия, по-видимому, достаточно обученная и проявившая большую инициативу. Ночным налетом она застала врасплох сперва Вознесенский полк и взяла у него несколько орудий, а затем Ревельский, командир которого георгиевский кавалер, генерал Геннингс, бывший ранее Ревельским русским комендантом и высланный оттуда эстонцами, был при этом зарублен. Винить войска за то, что они проспали эти налеты, едва ли было возможно, ибо они были страшно истомлены длительными боями, изголодались и нуждались в эти морозные дни в тепле.
Понемногу наши войска отошли к станции Поля, оставив Гдов, значительная часть жителей которого отошла к эстонской границе. Все казенное имущество было вывезено и отсюда. Переброска двух или трех советских дивизий на Гдовский участок лишила армию возможности удержаться и около Гатчины, так что пришлось начать отход от нее. Перед войсками потянулись не желавшие остаться вновь под большевистскою властью жители Луги, Павловска, Красного Села и Гатчины, в большей части неимущие и уже истощенные голодовкой. На особом совещании в штабе армии, как мне передавали, обсуждался вопрос, где остановить наступление. Первоначально наметили для этого позицию впереди Ямбурга, но затем отказались от нее, ибо она проходила большею частью по лесам, в которых считали невозможным сохранить в руках управление весьма слабо обученными войсками. Был поэтому отдан приказ об отходе за Лугу, что, как потом оказалось, стало концом армии.
Вернувшись из отпуска в это время, я не застал в моем Управлении перемен. Лишь Ямбургский комендант Казаринов водворился вновь в Ямбурге, где кроме него оказались еще 4 других коменданта, назначенные военными властями (станции, этапа, города и переправы). Замечаю, что я не отметил, что полковник Бибиков сразу после оставления Ямбурга в конце июля ушел с бывшей у него командой вслед за войсками, передав должность своему помощнику подполковнику Казаринову, а позднее устроился сам в штаб Арсеньева. Вся денежная часть у него была в таком виде, что Казаринов просил меня назначить комиссию для ее приема, что и было сделано. Все оказалось, однако, до последней копейки цело, когда удалось с большим трудом разобраться в документах.
Вновь освобожденные на несколько дней районы поступили в непосредственное распоряжение назначенного Петроградским Генерал-губернатором генерала Глазенапа, и я к ним отношения не имел. В Лугу он назначил уездным комендантом генерала Вешнякова, в Павловске были произведены сразу, как и в Гатчине, городские выборы и созданы городские управы, но на этом вся его деятельность и остановилась, ибо начался наш отход. Мысли Управления Глазенапа были направлены к Петрограду, для которого был уже назначен градоначальник, генерал Владимиров (в действительности Негребельский). Вокруг Глазенапа собрался целый ряд лиц, ожидавших в дальнейшем различных назначений: тут был бывший донской атаман генерал Краснов, бывшие губернаторы граф Игнатьев, Лавриновский, Ордовский-Танаевский (ставленник Распутина) и бывший Петроградский градоначальник кн. Оболенский. К Глазенапу я отправился сразу по возвращении из отпуска. Выехал я к нему в Гатчину, но по дороге узнал, что он уже перебрался обратно в Ямбург. Неожиданность его переезда, как мне многие передавали, вызвала среди гражданского населения панику, явившись несомненным признаком непрочности нашего положения в Гатчине.
