На обратном пути, на разъезде Комаровка и на Нарве, увидели мы составы с беженцами. Начался их мартиролог, ибо погода, до того теплая, в эти дни стада холодать, выпал снег, и легкие сперва морозы стали крепчать. Наиболее острым явился вопрос о размещении всех этих несчастных, большею частью лишенных всяких средств. Хотя центральное эстонское правительство разрешило пропустить их через проволочное заграждение довольно быстро, однако на разные формальности ушло еще немало времени. Для размещения беженцев были указаны районы Иевве, Ассерина и Сонда. Отведены были для них большею частью помещичьи усадьбы, уже пострадавшие во время войны с большевиками. Стекла были выбиты, печи испорчены и частью разобраны, найти же кирпич и стекла было поблизости невозможно. Благодаря переполнению усадеб до крайности, в них трудно бывало проходить, не наступая на кого-нибудь. Поддержание в них чистоты сделалось совершенно невозможным. Появились, конечно, насекомые. Питание беженцев принял на себя Американский Красный Крест, но в первые дни оно сводилось к отпуску фунта хлеба на человека и порции супа, но последнего далеко не каждый день. Дети получали несколько усиленное питание.
Судьбою беженцев занимались тогда почти все. Северо-Западное правительство хлопотало об их пропуске в Эстонию, а мой помощник Панов целые дни проводил на станции Нарва-II, устраивая их пропуск чрез эстонский кордон. Был назначен новый главноуполномоченный по беженцам — приват-доцент Штейн, которого успели в Павловске, в дни его занятия белыми, выбрать городским головой. К сожалению, оказание помощи беженцам очень затруднялось неимением у него средств. Все деньги были у Юденича, а он отпустил на все эти тысячи эвакуированных всего 25 000 эстонских марок. Понятно, что при всем своем добром желании, Штейн был бессилен что бы то ни было сделать, и его скоро стали со всех сторон ругать.
Особенно трагично было положение беженцев из Гдова, перешедших через Нарову в районе Криушей. Здесь, по распоряжению эстонских властей, они были расположены на замерзшем болоте, поросшем вереском. Мороз усилился до 12 градусов при сильном ветре, укрыться от которого было некуда. У многих беженцев одежда была довольно легкая, а разводимые костры не давали достаточно тепла — согревалась только сторона, обращенная к огню. Наряду с этим, ночью, засыпая, многие чрезмерно приближались к огню и одежда их обгорала. Ни горячей пищи, ни хлеба не было, ибо раздавалась одна мука. Мне говорил один из беженцев, генерал князь Мышецкий, старый уже человек, проделавший всю Большую войну и дважды раненый, что эти ночи были сплошным ужасом, худшим, чем всё виденное им на войне… «Над лагерем стоял стон»… Когда эстонцы разрешили перевести отсюда беженцев в другие места, здесь осталось 12 трупов замерзших.
Понемногу организовалась частная помощь беженцам. Инициативу взял на себя профессор Рогожников, вокруг которого образовался в Ревеле небольшой комитет. Ему удалось привлечь иностранную помощь, и дело понемногу пошло. В середине декабря, когда этот комитет уже энергично работал и я, после ликвидации моего Управления, приехал в Ревель, Юденич предложил мне принять руководство беженским делом. Поблагодарив его, я, однако, от этого отказался, считая, что при развале всей русской власти, лицо, от нее назначенное, никакого авторитета иметь не будет ни у эстонцев, ни у иностранцев, не говоря уже о русских.
Начался период ликвидации русского дела. Первым было ликвидировано Северо-Западное правительство. Еще в Дании я видел телеграмму от Сазонова, тогда министра иностранных дел у Колчака, бывшего в Париже и сообщавшего, что правительство Колчака к этому правительству «относится сдержанно». Теперь же, на местах, отношение к нему стало совсем не сдержанным.
