Те политические разногласия, которые имели место в России перед революцией, теперь были перенесены за границу и в еще более резкой форме. При этом особенно усилились крайние правые течения, не только потому, что среди эмигрантов очень многочисленны были военные, вообще всегда находящиеся на крайнем правом фланге, но и потому, что многие люди, ранее весьма умеренных взглядов, теперь, под влиянием революции, уклонились очень далеко вправо. Этот факт наблюдался в России и после революции 1905-го года и, конечно, сказался еще сильнее теперь. Маклаков был всегда на правом фланге кадет, и если уклонился немного вправо, то очень немного, и с общим дореволюционным настроением своей партии не разошелся. Поэтому понятны нападки на правых масс беженства, особенно в первые годы беженства, но его такт и ум сделали то, что понемногу все признали его более или менее представителем всей нашей эмиграции во Франции.
Говоря о поправении эмиграции, я отмечу оригинальное явление: падение авторитета социалистических партий и наряду с этим значительное, часто бессознательное, усиление социалистических тенденций в эмиграции в её целом. Если в ней еще было немало лиц, особенно среди пожилых, мечтавших о возвращении своих земель и домов, то массы об этом не думали. Это были течения, которые позднее формулировал в Германии Гитлер, с самого начала привлекший к себе симпатии многих эмигрантов, хотя социализм его до самого конца оставался только на бумаге. Фашизм и, в частности, Муссолини, привлек к себе только единичных эмигрантов. В Париже смеялись, что единственным русским фашистом в Европе был В. Н. Новиков, воспламенившийся идеей корпоративного государства. Недолго бывший товарищем Петроградского городского головы, он, вообще, был человеком увлекающимся и представлял себе итальянский фашизм в весьма идеализированном виде.
Возвращаясь к русским социалистам, отмечу, что приблизительно в одно время со мной появился в Париже Керенский, но очень ненадолго. Был я на его докладе в одном из небольших театриков. Публика осталась, в общем, холодной, хотя основная мысль его — осуждение наших бывших союзников мне показалась, безусловно, правильной. Позднее, был, кажется, в Париже Чернов, но поддержки не нашел и быстро, как и Керенский, перебрался в Соединенные Штаты. Меньшевики в европейской эмиграции роли не играли, зато во Франции с самого начала во всех собраниях стали появляться правые эсеры во главе с Авксентьевым. Вожаки их объединились со Львовым и другими прежними руководителями Земского Союза и образовали за границей Земгор, с которым у Красного Креста отношения с места установились холодные. Первоначально сферы их деятельности были совершенно не разграничены, но понемногу определилось, что за Красным Крестом осталась медицинская и благотворительная помощь, а за Земгором культурная. На них он получал значительные пособия от Чехословацкого правительства и не только в этой стране. По-видимому, издававшиеся в Париже «Современные Записки» (кстати, прекрасный толстый журнал, типа старых русских, подобных которым за границей никогда не было) до самой Второй войны получали чешские пособия.
Крупной культурной силой в левых кругах эмиграции был с самого начала Милюков (непосредственного участия в политической деятельности Парижа, впрочем, никогда не принимавший), руководивший затем «Последними Новостями», тоже прекрасно издававшейся газетой. Вообще, надо признать, что наиболее крупные журналистические силы, как в России, так и в эмиграции, принадлежали к кадетскому лагерю. Этого направления был и «Руль», несколько лет издававшийся в Берлине, но уступавший значительно «Последним Новостям». Через несколько лет в Париже стала издаваться и более правая газета «Возрождение». Средства на нее давал один из нефтяников, братьев Гукасовых, но влияния «Последних Новостей» «Возрождению» никогда не удавалось достигнуть, хотя в нем тоже работали хорошие силы.
В первое время работы в Париже Красного Креста мне не раз приходилось обращаться в Земгор для устранения разных трений между нашими учреждениями. Разговаривал я обычно со Львовым, причем, как и в России, от него трудно было получить определенный ответ. У него оставались его прежние левые симпатии, но применение их к новым условиям стало еще более путанным, чем в России. Вскоре он, впрочем, и в Земгоре сошел на нет. Во время одного из этих посещений, входя в Земгор, я услышал крики и ругань между двумя неизвестными лицами, оказавшимися Полнером и гр. А. Н. Толстым. Как мне определили, это был «обычный скандал» Толстого. Вскоре после этого он уехал обратно в Россию, где, как известно, сделал блестящую литературную карьеру. Не желая умалить его крупного таланта, отмечу только, что стойкости в его политических убеждениях, безусловно, не было. С той же яркостью, с которой он в Парижской версии «Хождения по мукам» обличал большевиков, в переделанной, советской, он столь же беспощадно обрисовывал белых (возможно, впрочем, что в обеих версиях он был прав).
