Было в Париже и особое «донское правительство», во главе с неким Мельниковым. У этого оказались какие-то войсковые капиталы, на которые они содержали и атамана Богаевского. Утверждали, что он был очень правых взглядов, но Мельников держал его крепко в руках, и в собраниях, где я Богаевского встречал, он обычно молчал. Рассказывали, что это правительство вело в Париже переговоры о продаже каких-то войсковых имуществ, — каких, впрочем, не упоминали. По-видимому, ничего из этого не вышло, вероятно потому, что иностранцы интересовались одной нефтью, а её-то у донцов и не было. Зато нефть скупали всюду и платили за права на нее, как тогда казалось, хорошо. Мне говорили про очень приличный гонорар (или комиссию), который получил, например, Аджемов, как юрист, принимавший участие в продаже прав на какие-то Бакинские промыслы Гульбекяну.
Украинцы в большинстве выбрались в Берлин вместе с немцами, когда тем пришлось уходить восвояси в конце 1918-го года. Там поселился Скоропадский, там же оказались и разные члены Рады. У Деникина на Кубани отношения с украинскими представителями сложились прямо враждебные, но Врангель попытался их поправить. В Париже был национальный Украинский Комитет, первоначально шумевший в эмигрантских кругах. Вскоре я, однако, узнал, что весь этот комитет состоит всего из трех лиц: председателя, учителя Моркотуна, уже упоминавшегося мною Навашина и офицера (кажется, измайловца) Цитовича. Узнал я также, что комитет этот существовал исключительно на средства Врангеля. После эвакуации Крыма эти субсидии прекратились почти сразу, и Моркотун и Навашин через несколько месяцев оказались на советской службе. Моркотун исчез из Парижа (говорили, что он уехал в Россию), а Навашин стал заниматься денежными операциями за счет Советов, и вскоре стал одним из директоров советского банка в Париже. Лет через 15 он был убит средь бела дня во время прогулки в Булонском лесу. Кто был убийца, так и осталось неизвестным, но можно не сомневаться, что убийство его было вызвано какими-нибудь сомнительными гешефтами. Отмечу, кстати, что в те годы целый ряд лиц занимался в Париже, подобно тому, как Чаманский и Навашин, учетом советских векселей. В числе таких лиц называли также и бывшего военного агента графа Игнатьева и профессора Нагродскаго. Первоначально это была профессия выгодная, ибо советские векселя не внушали доверия и учитывались даже из 60 %, причем хороший процент доставался посредникам. Скоро, однако, это положение изменилось, советские векселя стали учитываться на более или менее нормальных условиях, и комиссионерам пришлось искать других занятий.
В то время во Франции, да и вообще в Европе, кризиса не было, и русские обычно без работы не оставались, даже старики. Однако профессии им выпадали подчас курьезные. Уже в первые недели по приезде в Париж мне пришлось встретить около церкви на rue Daru (церкви вообще стали центрами, вокруг которых собирались в праздничные дни даже безразличные к религиозным вопросам эмигранты) двух моих молодых подчиненных по Красному Кресту: один их них был уже тогда комиссионером по продаже презервативов, а другой, Вейнер, вскоре попал воспитателем к двум индийским принцам для обучения их европейским манерам, причем он был предпочтен ряду других кандидатов, ибо при равенстве других талантов, он лучше других танцевал. Позднее в Каннах, в бродячем цирке, служили русские, которые во время представления выступали в качестве папуасов, конечно, соответственно накрашенными.
Вернусь я еще к вопросу о казенных русских деньгах. Едва ли кто-либо установит когда-нибудь, сколько их всего было за границей и на что они пошли. Я уже упоминал, что Юденич отказался сдать Бернацкому остаток сумм, сохранившихся у него. Из Архангельска, по-видимому, денег вывезено не было, зато остались они после эвакуации Крыма у Врангеля, которые пошли на покрытие расходов по содержанию армии, не оплачиваемых союзниками или странами, приютившими эти контингенты. Лично Врангеля не упрекали в чем-либо нечестном, но отзывы о генерале Шатилове, его начальнике штаба, были иные. Лично мне пришлось позднее неоднократно обращаться к одесскому банкиру Ксидиасу, открывшему в Париже банкирскую контору и обанкротившемуся. У него лежали несколько тысяч франков моего зятя, который просил меня выручить из них, что будет возможно. Встретил я тогда у Ксидиаса несколько раз и Шатилова, который, оказывается, вел через него биржевую игру за свой личный счет. Что было хуже — это то, что параллельно с этим Шатилов положил в банк Ксидиаса пропавшие при его банкротстве несколько сот тысяч франков Воинского Союза, к которому перешли, после ликвидации штаба Врангеля бывшие в его распоряжении суммы.
