Первым вопросом, который нам пришлось решать, был о денежных средствах на нашу работу. Приходилось рассчитывать теперь исключительно на русские средства, но Бернацкий категорически воспротивился их отпуску, ибо все они должны были исключительно идти на продолжение борьбы в Крыму (в чем он, конечно, был прав), и поэтому нам приходилось сократить до минимума нашу деятельность. Это было нелегко, ибо со всех сторон шли к нам просьбы о помощи. Еще вскоре после моего приезда в Париж произошла первая эвакуация после отхода Деникина из Новороссийска, и Константинополь стал важным центром забот о беженцах. Представителя у нас там не было, и П. Н. Игнатьев предложил мне поехать туда. Я, однако, отказался, ибо не хотел в такое беспокойное время разлучаться с семьей, и тогда туда был назначен Г. В. Глинка, бывший с 1917-го года помощником гланоуполномоченного у Иваницкого и находившийся теперь в Париже. Игнатьев знал его по Киеву, но, несомненно, его переоценил: в Константинополе он никакой энергии не проявил. Надо, впрочем, признать, что положение его оказалось там не легким: назначенные ему суммы были переведены ему через один из крупных французских банков, но отделение его в Константинополе этих денег ему долго не выдавало под предлогом неполучения подтверждения об уплате из Парижа. Потом мы узнали, что в то время это было обычным явлением: платежи задерживались месяцами, чтобы зарабатывать таким образом на процентах задержанных и пущенных в оборот сумм.
Приходилось и нам искать средства из других источников, и таковым, в первую очередь, явилось французское правительство. В то время положение эмигрантских учреждений и их средств было вообще странным: с одной стороны им оказывалась помощь, подчас весьма значительная, а с другой — на русские средства накладывался арест в банках. Во Франции этот арест был наложен в первую очередь. Сразу после этого в Англии удалось перевести казенные средства на имя частных лиц, и позднее эмигрантские учреждения существовали, как я уже упоминал, на проценты с этих сумм. Зато на Кэ-д-Орсе продолжало существовать еще отделение иностранных благотворительных учреждений в ведении некоего, кажется, маркиза де Пьессак, к которому приходилось обращаться и мне. Вскоре пришлось мне отправиться по поводу этих средств и к Палеологу, бывшему послу в России, а тогда генеральному секретарю Министерства иностранных дел. В это мое единственное с ним свидание (я был у него вместе с В. Голубевым) мне удалось получить 200 000 франков, по-видимому, из русских же секвестрованных сумм. Кажется, это были последние деньги, полученные нами от французов, и отдел Пьессака вскоре после этого был упразднен. Значительные суммы получил наш Красный Крест в Англии, где поселился тогда молодой Юсупов, ликвидировавший все, что было возможно, из громадного состояния его родителей и поселившийся тогда в Лондоне. Средства его были значительны, и он раздавал их щедро. У нас в Англии ничего не было, но теперь Игнатьев назначил нашим уполномоченным там барона Рауш-фон-Траубенберга, работавшего в начале войны у меня в Красном Кресте и оставившего у меня отрицательное воспоминание своей любовью пускать пыль в глаза (я уже говорил об этом выше). Нуждающихся в помощи беженцев было в Англии немного, однако Рауш и его помощники создали какие-то учреждения, по существу ненужные, и ухлопали на них порядочно денег, пожертвованных Юсуповым. Деятельность Рауша вызвала немало нареканий в русской колонии, и у нас в Париже, в Красном Кресте, очень отрицательно о ней докладывали М. Стахович и Г. Г. Лерхе.
Однако Игнатьев столь же страстно отстаивал его, и еще через год мне пришлось ревизовать Рауша. Говорил я тогда о нем с Лерхе и с другими лицами, но ничего, что прямо указывало бы на нечестность Рауша, мне первоначально приведено не было.[43] Были лица, несомненно, порядочные, его отстаивавшие. Но на это у него было разрешение Игнатьева, которому я высказал тогда, что хотя ничего преступного в деятельности Рауша я не нахожу, но что оставлять его нашим представителем в Англии, в виду общих на него нареканий, нежелательно. Игнатьев, впрочем, закинулся (возможно, что это был для него вопрос самолюбия), и, хотя потом нам еще не раз приходилось спорить о Рауше, он так и оставался в Лондоне почти до закрытия нашего представительства.
