В Красном Кресте тоже не сразу наладился внутренний его строй. Применять прежний его устав было невозможно (ведь уже в России его признавали устаревшим), и надо было выработать какой-то новый строй для нашей заграничной организации, но здесь мы все очень определенно разошлись с Ключниковым. Он считал, что командировка, данная ему в Европу Колчаковским Красным Крестом делает его главой всех эмигрантских красно-крестных учреждений, и противопоставлял себя, как представителя «демократического» Красного Креста, нам, как представителям старого режима. При этом, однако, он держал себя деспотически и хотя первоначально никто не имел в виду смещать его с председательствования в комиссии, руководившей нашими учреждениями во Франции, этот вопрос встал сам собой. Когда, однако, Гучков поднял вопрос об организации вообще управления заграничным Красным Крестом, Ключников не допустил его обсуждений. Не желая слишком обострять сряду отношения, мы попытались все-таки найти мирный выход из конфликта, и с различными инцидентами разрешение вопроса затянулось до начала июля.
Из этих инцидентов наиболее крупный произошел с Ключниковым у меня из-за вопроса об отправке в Крым санитарных автомобилей, остававшихся у нас во Франции. Большинство было за отправку, и особенно настаивал на ней Ключников, тогда настроенный очень ярко антибольшевевистски. Я, наоборот, считал, что направлять в Крым эти автомобили, проработавшие во Франции почти всю войну и все довоенного типа — «Форд», очень вообще слабого, было вообще нецелесообразно, ибо выдержать работу на русских дорогах они не смогут сколько-нибудь долго, тем более, что было известно, что мастерских в Крыму недостаточно. После одного из заседаний, в котором обсуждался этот вопрос, я остался один с Ключниковым, который вдруг мне заявил, что, вероятно, только позднее станут известны истинные мотивы моих возражений. Это указание, что у меня могли быть какие-то скрываемые пока основания, так меня взорвало, что я вскочил и нагнулся к Ключникову, сидевшему по другую сторону стола. Он тоже вскочил и прежде, чем я успел его ударить, отскочил в угол за столом. Весь он побелел, и на лице его был написан такой страх, что я сразу успокоился и ограничился тем, что уже вполне спокойно выплеснул ему в лицо стакан чая, стоявшего перед ним, и, назвав его «мерзавцем», ушел, причем он не шелохнулся в своем углу. После моего ухода он отдал письменное распоряжение не допускать меня в помещение Управления в виду того, что я сошел с ума. Так как этот инцидент указал, однако, что все на моей стороне, то ему пришлось через день отменить свое распоряжение, а инцидент был признан исчерпанным, как «простое недоразумение».
Только через месяц, однако, добрались мы, наконец, до избрания новой дирекции, так называемого «Особого Совещания». Ключников вновь не допустил обсуждения этого вопроса и ушел с заседания, когда все единогласно решили игнорировать его возражения. На этом закончилась его роль в Красном Кресте, и вскоре после этого он уехал в Советскую Россию, забыв, что накануне еще он ее всячески громил. В этом собрании для руководства текущими делами Особого Совещания были выбраны граф А. А. Бобринский в качестве его председателя и я, его заместителя. Положение об Особом Совещании было написано мною, и перед его утверждением я ознакомил с ним Гирса и Бернацкаго, приехавшего тогда в Париж. Возражений против него у них не было, и тогда оно было утверждено Особым Совещанием. Андрей Александрович Бобринский, бывший попечитель С.-Петербургскаго учебного округа и затем выборный член Государственного Совета от землевладельцев Киевской губернии, был милейшим человеком, высокой культуры и крайне деликатным, но исключительно нерешительным. В Париже он большею частью предоставлял все делать мне, что по существу дела было возможно, но я удивляюсь, как он мог быть попечителем округа, где приходилось принимать самостоятельные решения.
Во главе канцелярии Особого Совещания стоял бухгалтер Корешков, человек не крупный, но исполнительный и на которого никто не жаловался. Два его помощника, Крылов и Лепеллетье, тоже вполне освоились со своим делом, и продолжали работать в Красном Кресте — Лепеллетье до своей смерти, а Крылов, кажется, и после 2-й войны. Лепеллетье, офицер русских экспедиционных войск, служил, главным образом, для связи с французскими учреждениями, и справлялся с этими функциями прекрасно. Вообще, должен сказать, что эти месяцы, до ликвидации в Константинополе Врангелевских учреждений, были периодом наиболее спокойным в краснокрестной работе.
