Из беженцев только единицы оказались за границей с деньгами, громадное же их большинство с самого начала стало нуждаться в той или иной помощи, и в частности Красному Кресту сразу пришлось взяться за это дело. Уже через несколько дней после прибытия крымских беженцев в Константинополь мы собрали в Париже представителей всех имевшихся там общественных организаций, которые и образовали особый «Общественный комитет помощи беженцам». Однако Земгор уклонился от участия в нем. Денег собрали гроши, а комитет ничем себя не проявил. Только группа дам, под председательством графини Бобринской открыла «Ouvrier»[46], в котором нуждающимся женщинам выдавалась на дом работа. «Ouvrrier» этот просуществовал ряд лет, и, хотя крупных размеров не получил, все же пользу принес многим беженкам. Помещался он потом на boul. Flandrin[47], где ему отвели поме щение в бараках военного ведомства. Сюда должны были класть больных «болезнью № 9», как перекрестили во Франции чуму. По международным соглашениям в случае появления где-либо больных ею, должны были приниматься строгие карантинные меры. Между тем, в таких портах, как Марсель, случаи чумы проявлялись почти хронически. Поэтому, чтобы избежать карантинов и других осложнений, французы придумали переименовать эту болезнь. За время войны и после нее оказалось несколько случаев чумы и в Париже, больные которой и помещались на boul. Flandrin.
Теперь, кроме Ouvrier’а, была открыта здесь и амбулатория Красного Креста, оказавшая ряд лет большую помощь беженскому Парижу. Основным кадром ее послужил персонал Крестовоздвиженского госпиталя, отправленного во время войны во Францию. Я его помнил еще в 1915–1916 гг. в Гомеле, и теперь был рад встретить этих тружеников здесь. Все время работали в нём доктора Лясковский и Овен, к которым потом присоединился ряд специалистов, и если исключить скромное помещение, то наша амбулатория была образцовым учреждением. Кроме прекрасных сестер, отмечу еще ставшего известным всему беженскому Парижу санитара Аршинова, к сожалению преждевременно умершего, который был незаменимым помощником врачей.
Часто врачам амбулатории приходилось встречаться с больными, нуждающимися в госпитальном лечении и в операциях, но помещение их в больницы бывало весьма не легким, ибо бесплатные бывали всегда переполнены, а частные были не по карману даже наиболее состоятельным из беженцев, несмотря на то, что русские врачи оказывали им помощь сплошь и рядом даром. В частности, отмечу профессора Алексинского, сделавшего, вероятно, сотни бесплатных операций.
Приходилось, таким образом, думать о своей больнице, что и осуществилось, благодаря графине Шуваловой, которая сначала помогла открытию и содержанию больницы в Villejuif. У графини сохранилась собственность на Волыни, где ей принадлежала большая часть, не то Дубна, не то Ровна, и получала оттуда значительные доходы. Впрочем, вскоре она их лишилась, как говорили, благодаря недобросовестности ее управляющего, но, возможно, что отчасти и из-за националистических законов польского правительства. К этому времени больница в Villejuif стала, впрочем, более или менее на ноги, и, хотя и не без затруднений, существовала еще перед 2-й войной.
Упомянув про Шувалову, скажу еще, что, вообще, беженцы, оказавшиеся за границей с деньгами, в виде общего правила не сумели воспользоваться ими или просто их сохранить. Это приходится сказать не только про тех, кто рассчитывал, что большевизм долго не продержится и проживал легкомысленно оставшиеся деньги, но часто и про тех, кто в России сам составил себе состояние благодаря своему труду и способностям. Приспособиться к чужим условиям они не сумели, и сплошь, да рядом тоже оказались без гроша. Наоборот, другие, казалось бы, не имевшие никаких для того данных, приспособились очень быстро к западной жизни и, преимущественно на разных спекуляциях, стали вновь капиталистами. Масса беженцев, однако, осталась на уровне или рабочих или конторских служащих. Более счастливым из них удалось стать мелкими лавочниками, но и от них счастье часто потом отворачивалось, особенно, когда после 1929 года по всей Европе распространился экономический кризис, и им вновь пришлось идти служить к другим, что в эти годы застоя было не легко найти. Любопытно, что в первое время во Франции, боюсь сказать почему, русские женщины из самых различных общественных кругов больше преуспевали, чем мужчины (оговорюсь сразу, что я не говорю здесь про тех, кто добывал себе средства к жизни безнравственными способами, что бывало и, увы, не редко).
Общественный комитет, скоро распавшийся, первоначально создал Бюро помощи беженцам, выбравший меня своим председателем. И оно, в сущности, ничего не сделало, и уже через три месяца закрылось.
