Урожай 1921 г. оказался в России очень плохим, особенно в Поволжье, и в Париже чуть ли не всю зиму шли разговоры о помощи России. Начались они еще с получения весной письма Цейдлера, указывавшего на необходимость помощи Петрограду. Явился к нам от него Дмитриев-Мамонов, о котором я уже говорил выше. Его далеко не блестящую репутацию знал не один я, и нас всех удивило, что Цейдлер мог ему что-либо поручить. Денег на эту помощь, однако, не было, и вопрос сам собою заглох тогда. Осенью он, впрочем, был вновь поднят, и за эти месяцы чуть ли не каждый день собирался особый комитет, единственной задачей которого было повлиять тем или иным способом на Нансена, которого Лига Наций назначила для оказания продовольственной помощи в России. В беженских кругах Нансена обвиняли в симпатиях к большевикам, особенно за совет эмигрантам возвращаться на родину, и стремились теперь, я боюсь даже сказать каким образом, сделать его миссию орудием антисоветской пропаганды. Деятельность организации Нансена, так называемой АРА, естественно, проявить себя в этом не могла, ибо все время была под строгим наблюдением советских властей. Недоверие эмигрантов к Нансену было отчасти вызвано и тем, что представителем его в Германии был некий Шлезингер, которого в Берлине обвиняли в сделках с большевиками. Утверждали, что с ним совместно оперировал и Чаманский.
Этой зимой долго заседала Особая комиссия по выработке статута для беженцев, в которой я представлял Красный Крест. Обсуждались в ней вопросы и политические, и экономические, причем по политическим толковую записку написал А. Н. Мандельштам, известный первый драгоман нашего посольства в Турции и знаток Ближнего Востока. Как я уже говорил, вся эта деятельность особых результатов не дала. Были, впрочем, назначены особые представители Нансена не только в Германии. Во Франции им стал некий Gleze, бывший учитель французского языка в России, сыновья которого погибли во время антисоветской борьбы. Жаловаться на враждебность Gleze к эмиграции не приходилось, но человек он был маленький, влиянием не пользовался, и пользы от него не было никакой. Отношения с Нансеном вообще обострились настолько, что в конце 1921 г. в Париже был выработан даже меморандум о замене его другим лицом.
Еще летом дошли до Парижа сведения о тяжелом положении беженцев в Японии, почему к японскому послу Ишии была отправлена делегация из Гирса, Иваницкого и меня. Оба они почему-то говорить не хотели, и главную роль в переговорах пришлось играть мне. Ответ был, что Япония относится к нашим беженцам благожелательно и что посол передаст нашу просьбу в Токио. Гирс и мы очень вежливо простились, но когда мы вышли, Гирс нам сказал, что он Ишии хорошо знает, ибо во время осады в 1900 г. посольств в Пекине боксерами, когда он был там посланником, Ишии был там секретарем японской миссии. «Но я не хотел первый узнавать его», — добавил он. Почему это было необходимо, я так и не понял.
Только летом сформировался окончательно Союз городских и земских гласных. Устав его был принят 60 голосами против 40, после чего правое большинство избрало в правление своих кандидатов, в том числе и меня. Председателем его выбрали бывшего министра внутренних дел Щербатова. На этом, в сущности, деятельность Союза и закончилась.
В течение лета уже шли в монархических кругах довольно страстные споры о том, кого считать кандидатом на императорский престол. Теперь все это кажется смешным, но тогда разрешению этого вопроса предавалось большое значение. Наиболее близким к Государю по родству был великий князь Кирилл Владимирович, однако против него выдвинулось формальное возражение, что его мать, великая княгиня Мария Павловна, приняла православие не при замужестве, а значительно позднее и что это исключало права ее потомства на престол. Утверждали, что великий князь Владимир Александрович, якобы, при женитьбе подписал отречение от этих прав своих будущих детей, что Мария Павловна, однако, категорически отрицала. Появилась в Париже специальная брошюра, доказывающая права на престол этих великих князей, написанная, как говорили, за хорошую плату сенатором Корево. Позднее в S. Paulo от В. В. Срезневского я слышал, что друг их семьи сенатор и позднее член Гос. Совета С. Ф. Платонов по поручению Государя написал записку о правах на престол, и он высказался против прав Кирилловичей, ибо их отец отрекся от них при женитьбе. Эта записка была одобрена Государем.
