Надо, однако, сказать, что большинство беженцев этим формальным основаниям значения не придавало, а не хотело слышать о Владимировичах из-за их личных качеств. Кирилл был известен своей глупостью, а Борис сверх глупости и пьяными скандалами. Кроме того, все знали, что Кирилл всецело в руках своей властолюбивой жены, великой княгини Виктории Федоровна, которая симпатий никому не внушала. Однако у Владимировичей одних остались средства, полученные их матерью от продажи ее драгоценностей, и Виктория Федоровна, поселившаяся сперва в Кобурге, завела там целый двор, увы, составленный в значительной части из лиц, мало чего стоящих. В числе их был, например, поэт Мятлев, вскоре не поладивший с Викторией Федоровной и написавший на нее и на Кирилла Владимировича несколько довольно едких эпиграмм.
На почве неудовлетворенностями Владимировичами возникла мысль о признании первым кандидатом на престол великого князя Дмитрия Павловича, популярного благодаря своему участию в убийстве Распутина. Я лично стоял все время в стороне от всех этих интриг, но ко мне приехал как-то генерал Дубенский, автор книжек о различных поездках Государя на фронт, чтобы привлечь меня к числу сторонников Дмитрия Павловича. У меня было тогда свидание с этим великим князем, оставившее у меня впечатление, что ничего из этой кандидатуры не выйдет. И действительно, вскоре сам он видно оставил мысль о ней, и стал представителем какой-то второстепенной марки шампанского. Позднее о нем поговорили по поводу его связи с Шанель, а затем женитьбе на очень красивой и богатой американке. Уже раньше он пил, а после женитьбы стал пить еще больше, женой пренебрегал, и никто не удивился, когда через несколько лет они развелись. После этого о нем вспомнили только, когда он умер в Швейцарии в санатории для туберкулезных. Во время разговоров с Дубенским он рассказал мне, что после отречения Государя, когда Николай Николаевич был на пути в Ставку, в Харькове были разговоры о том, чтобы ему вместо Могилева направиться в войска. Но великий князь на это не решился, а в Могилеве должен был отказаться от вступления в обязанности Верховного Главнокомандующего.[52]
В это же время Н. В. Савич рассказал мне, что 1-го марта 1917-го года после телефонного разговора Родзянко с Государем он (Савич) прошел в комнату Временного Комитета Государственной Думы, где застал у Родзянко С. Шидловского и Чхеидзе. На вопрос Савича о возможности выезда Государя за границу, Чхеидзе ответил отрицательно: «Через год он вернется и всех нас перевешает». На новый вопрос Савича: «Что же делать?», Чхеидзе ответил: «Его надо обезвредить», — добавив, что тюрьмы будет недостаточно.
Уже в это время шли разговоры про католическую пропаганду в России. Про нее я слышал тогда доклад генерала Кирея, специально говорившего об этой пропаганде на Украине. В католических кругах тогда смотрели очень радужно на открывавшиеся перед ними возможности, но ничего из этого не вышло. В октябре умер довольно неожиданно А. В. Кривошеин, по-видимому, как раз, когда его материальное положение упрочилось. После революции он стал председателем правления товарищества Второвых, у которого за границей были значительные суммы. Теперь правление разделило эти суммы между своим составом, и утверждали, что Кривошеин получил 600 000 франков. Рассказ этот никого не удивил, ибо уже на юге России он принимал участие в спекулятивных операциях, далеко не всеми одобрявшимися. Иные объясняли это его еврейским происхождением, утверждая, что отец его был, якобы, из кантонистов.
Из области благотворительной отмечу открытие на средства г-жи Денисовой большого приюта для детей, привезенных из Константинополя в St. Grotien. Помещение ему нашли в бывшем дворце двоюродной сестры Наполеона III, известной princesse Mat. Bonaparte. Открыт этот приют был в июле, в чудный день, и внес светлую черту в мрачную, в общем, беженскую жизнь.
В Красном Кресте пришлось нам исключить из наших учреждений пресловутую Никольскую общину, в которой Еремеева распоряжалась, ни с кем не считаясь и не давая никому отчета в собираемых ею средствах. После этого исключения Еремеева еще некоторое время продержалась в Болгарии, но затем должна была перебраться во Францию, где открыла на Ривьере детский приют. Содержались в нем дети очень неважно, что я и должен был сообщить американскому Обществу помощи детям, когда меня из этого Общества о ней запросили. Однако ей субсидию продлили, несмотря на мой отзыв, исходя из соображения, что иначе Еремеевой придется этих детей выбросить не улицу.
