Вернувшись из Нойенара в Париж, я застал здесь в полном разгаре разговоры об объединении эмиграции вокруг вел. князя Николая Николаевича. Объединение это и состоялось, но весьма условно, ибо всё левое крыло, начиная с левых кадетов, осталось вне его, а с правой стороны не примкнули к нему сторонники Кирилла Владимировича, первоначально, правда, немногочисленные, но с появлением младороссов значительно усилившиеся.[60]
В октябре мне вновь пришлось пробыть два дня в Марселе, где на этот раз возникли какие-то недоразумения между Гомелой и полковником Беком, претендовавшим на подчинение ему и краснокрестных учреждений. Гомела был несомненно умнее, но и левее Бека, и большинство беженцев видело в нем только эсера, и было ему определенно враждебно. Не помню точно когда, но ему и пришлось отказаться от Красного Креста. Его заменил Искрицкий, но дрязги в Марселе не прекратились. В этот раз я был там в возникшем незадолго до того студенческом общежитии, устроенном под покровительством Парижского Комитета.
По возвращении в Париж был я на масонской tenue blanche на докладе известного депутата, позднее ставшего министром. Говорил он о необходимости возобновления дипломатических сношений с Ватиканом и с Россией, мотивируя это потребностью в лучшем осведомлении. В эмигрантских кругах говорили тогда, что ему за эту его пропаганду было хорошо «дадено». Не знаю, правильно ли это, но при французских парламентских нравах это вполне допустимо.
В ноябре собралось Главное Управление Красного Креста, на которое приехал Игнатьев. Кроме текущих дел пришлось разбираться в деле о ссуде инженеру Макшееву из комитета Яковлева-Игнатьева. Макшеев эти годы производил работы по восстановлению на севере Франции районов, пострадавших во время войны. Работали у него почти исключительно русские, и на этом основании он получил ссуду. Не помню, в несоблюдении каких условий его обвиняли, помню только, что Яковлев и Макшеев друг друга обвиняли. Макшеев был делец, и удивляться его поведению не приходилось, но Яковлев в лучшем случае проявил слишком большое легковерие. В нашем тогдашнем положении все дело закончилось, конечно, ничем.
В ноябре появился в Париже Варун-Секрет и обратился ко мне с просьбой наладить разные общества в Югославии привлечением французского капитала. У меня никаких связей в финансовых кругах Франции не было, и я отказался от его предложения, но русские банкиры с места сказали мне, что ничего из затеи Варуна не выйдет, ибо о югославских политических нравах во Франции сведения самые отрицательные. То, что мне тогда рассказал Варун, подтвердило это: взятки, по его словам, брали в Югославии все, и, в частности, успех намеченных им дел был обеспечен заинтересованностью в них министра, от которого они зависели.
В конце года Катя помучилась с нарывом на пальце, который пришлось два раза резать и сорвать в конце концов ноготь, а местная анестезия была тогда еще несовершенна. Через месяц после этого сделался нарыв в груди у Оли, который тоже пришлось резать. Через несколько месяцев ей пришлось вновь лечь в наш госпиталь в Villejuif, ибо у нее оказалась опухоль. После операции анализ показал, что опухоль эта была ракового характера, но операция остановила болезнь, и когда Оля через 23 года умерла, рак был не при чем.
Перед Рождеством приехал в Париж Воличка Мекк[61] с женой. Как я уже писал, он был в Москве мобилизован, и попал секретарем в Реввоенсовет, когда во главе его стоял Троцкий. В Москве еще оставался тогда дядя Коля[62] с семьей, и Воличка был очень осторожен во всех рассказах, чтобы они дяде не повредили. Уже только через 10 лет после их приезда вдова Волички рассказала мне в Америке кое-какие подробности из жизни наших родных. Воличке дали разрешение выехать из России, как потомку латвийской семьи, но лишь через 6 месяцев после оставления им службы в Реввоенсовете, чтобы он не мог выдать каких-нибудь военных секретов. В Париже он был проездом в Нью-Йорк, где должна была быть устроена выставка картин современных русских художников, и он должен был быть ее заведующим. Вскоре он и уехал в Нью-Йорк вместе с некоторыми художниками, которые в большинстве в Соединенных Штатах и остались. Жена его, Варвара Геннадиевна, тогда визы не получила, и выбралась к мужу только осенью 1925 г. За это время мы ближе познакомились и сошлись с нею; как и сестра ее, Кривошеина, она была женщина незаметная, но, несомненно, образованная и культурная. Всегда она была очень религиозна, и после смерти Волички эта религиозность еще более усилилась. Она очень жалела тогда, что в Соединенных Штатах не было православного женского монастыря, чтобы в него поступить. В Нью-Йорке, после закрытия выставки, Воличка занялся разными художественными работами декоративного характера, но, как нам писала Анночка, очень бесхозяйственно, и, несмотря на очень скромную жизнь, они еле перебивались.
