Не помню точно, когда несколько человек из эмигрантской молодежи бросили бомбы в здание ГПУ на Лубянке и в какое-то советское учреждение в Ленинграде. Бросивший бомбу в Ленинграде смог выбраться обратно, и был потом в Париже (фамилию его я забыл). В Москве ее бросил Радкович, сын бывшего крупного чиновника Морского министерства, серьезного и порядочного человека. Он и его спутники были, однако, выслежены и окружены в Смоленском районе, и погибли, расстреляв все патроны. Насколько я знаю, никакой связи с парижскими организациями у всех их не было. Позднее мне пришлось слышать рассказ одного евразийца, Товстолеса, посланного этой организацией в Ригу, дабы руководить там их подпольной агентурой по связи с Россией. Он мне говорил, что он очень быстро отказался от этой работы, ибо убедился, что в действительности через нее осведомлялись не эмигранты, а советская разведка. Этот рассказ совпал и с другими сведениями о том, что руководящие деятели евразийства перешли в советский лагерь.
Так как увлечение Марины Швахгеймом не проходило, то в мае мы объявили ее невестой и начали готовиться к свадьбе. Впрочем, кроме подвенечного платья, приготовления эти свелись к добыванию необходимых документов. Во Франции требуется обязательно предоставление для гражданского брака метрического свидетельства о рождении, а при его отсутствии его составление мировым судьей особого acte de notoriete, на основании свидетельских показаний семи свидетелей (на наше счастье, как раз в это время число их было уменьшено до двух). Выезжая я Данию на время, мы, естественно, наших метрик не взяли, и теперь я попытался заменить Маринину удостоверением консульства, но мэрия, также как товарищ прокурора, ведающий этими делами, его не приняли, и пришлось идти к мировому судье. Мои свидетели Киндяков и Капнист давно знали нас и могли удостоверить вполне добросовестно, что Марина наша дочь, но мне пришлось видеть такое свидетельство, составленное на юге Франции, в котором семь свидетелей, местные французы, подтверждали, что солдат экспедиционного корпуса, оставшийся во Франции, родился тогда-то, где-то в Минской губернии и был сыном таких-то. Препятствий к гражданскому браку после этого получения acte de notoriete не было, но к церковному еще оставалось, так как Швахгейм был разведенным, и еще не истек срок наложенной на него епитимии. Пришлось обратиться к митрополиту Евлогию, который и сложил эту епитимию. Написав этот документ, он добавил только: «Зайдите в канцелярию, чтобы вам номер поставили». С этим также задержки не было, только за номер взяли 100 франков. Практика «жизни блудом» существовала, очевидно не только в Карловцах, но и в Париже. (Фразу «Плохо живем, блудом живем» приписывали митрополиту Антонию. В Карловцах иерархи и их управления жили почти исключительно бракоразводными делами).
На свадьбу, кроме самых близких лиц, мы никого не пригласили, и всё прошло очень скромно. Чуть-чуть не опоздали мы с гражданским браком. В мэрии он записывался только до 12, а Швахгейм вместо 11 явился только в последнюю минуту, ибо его свидетель, без которого брак не мог быть зарегистрирован, ночью заболел, и Швахгейм еле доставил его в мэрию.
