Я упомянул выше о нашем однофамильце, священнике, по его словам, потомке брата моего деда. Ничего худого о нем мне не пришлось слышать, не могу я сказать ничего отрицательного и про других лиц, оказавшихся за границей родственниками моей жены, но отмечу, что в иных случаях им были, по-видимому, произведены в революционном порядке легализации отношений, которые в прежние времена считались ненормальными. Одна из двоюродных сестер жены, Аня Охотникова, была замужем за графом Сиверс, у которого в России был известен только один брат. Теперь в Париже у него оказались еще другой брат и сестра, проверить утверждения которых оказалось невозможным. Появился у нас в Каннах французский агроном Охотников, о котором удалось узнать, что он прибыл во Францию под фамилией Сидорина. По-видимому, он был внебрачным сыном одного из Охотниковых, и в эмиграции стал именоваться фамилией отца. Кажется, то же следует сказать и про Сиверса. Во всяком случае, все эти казусы указывают, что когда падают старые, всегда до известной степени искусственные барьеры в той или иной области, естественное развитие жизни восстанавливает многое из того, что люди, по тем или иным мотивам, хотели бы направить по иному руслу.
В Красном Кресте в это время был поднят вопрос о помощи уже тогда многочисленным бывшим работникам его, нуждающимся в ней. Денег на это у Красного Креста не было, и, естественно, возникла мысль о создании общества взаимопомощи. Однако при обсуждении этой идеи, которую защищали я и Алексинский, большинство оказалось против нее, опасаясь, что это общество попытается воздействовать на работу Красного креста и сможет ее дезорганизовать. В одной из моих записных книжек этого периода, кроме довольно частых отметок, что в заседании было скучно, я нашел еще указание на раздраженность многих, при которой еще более ярко чувствуется глупость людей. Увы, за это время глупость в среде эмиграции, не понимавшей, что прошлое вернуть невозможно, проявилась особенно ярко, в частности, в связи с подготовкой к Зарубежному Съезду.
Тогда я отметил как-то наше удивление, что вел. князь Николай Николаевич высказал мнение о нежелательности, чтобы доклады Съезду носили слишком детальный характер. Возможно, что он боялся, что слишком детальные постановления Съезда стеснят его как намечавшегося тогда вождя эмиграции в его деятельности, но возможно, что и боялся просто неосторожных, чтобы не сказать просто глупых, решений. Что у великого князя были основания для этого, я вижу теперь из записей о подготовке этих докладов. В докладе о хозяйственном восстановлении России промышленники попытались, например, включить указание о полном их удовлетворении за все их убытки, но все остальные оказались против этого. Когда, однако, через две недели стал на очередь вопрос о сельском хозяйстве, то вопрос о вознаграждении землевладельцев в организационном бюро прошел, хотя всего большинством 29 голосов против 26.
Не помню мотивов, по которым я возражал в бюро против создания Съездом особого постоянного органа. Меня тогда никто в организационном бюро не поддержал, но на самом Съезде стало известно, что и Николай Николаевич не сочувствует избранию такого органа, и после долгих прений избрание такого органа само сошло на нет.
Первоначально я был сторонником Зарубежного Съезда, и в Кр. Кресте был с И. П. Алексинским в меньшинстве, стоявшем за его созыв. Однако уже в Организационном комитете поведение правых заставило меня стать более осторожным. Когда я высказал эту мою точку зрения в «Союзе Освобождения», я был сперва почти в одиночестве, но позднее со мной оказалось большинство. В Национальном Комитете мне возражали члены группы «Возрождения» — Струве, Ольденбург и Зайцев, но с открытием Съезда и они должны были замолчать. Я предсказывал, что крайние правые, пока сравнительно тихие, попытаются на Съезде создать постоянный орган беженцев из своих избранников и через этот орган взять в плен вел. кн. Николая Николаевича. Если это не случилось, то лишь потому, что великий князь вообще высказался против этого постоянного органа.
