Надо вообще признать, что вообще мораль эмиграции во всех отношениях со времени революции очень упала, и постоянно разглашались новые и новые скандалы самого разнообразного характера. Однако, наряду с этим, оставался прежний гонор и некоторые прежние его проявления. Кроме дуэли Половцева, о которой я уже говорил, про другие я не слышал, но при ликвидации самых грубых личных столкновений обычно поднимался и вопрос о дуэли. Как-то даже в Правоведской Кассе пришлось нам говорить про избиение одного бывшего правоведа неким Строгановым, уже тогда известного с самой скверной стороны. Мы единогласно признали тогда, что Строганов [неразб.], и этот инцидент дальнейших последствий не имел. Однако разговоры о Строганове и его мошенничествах шли и в следующие годы. На Ривьере умер перед тем последний граф Строганов, значительное состояние которого перешло к детям его сестры. Хотя никакого родства с ним у подвизавшегося в Париже Строганова не было, он предъявил иск к наследству, и в течение ряда лет умудрялся занимать под это наследство у легковерных лиц. Говорили, что больше, чем на 100 000 франков попался польский консул в Ницце. На Ривьере всегда вертелось много темных личностей, но больше в кругах, связанных с различными казино, однако Строганову удалось проникнуть и в иные круги, в частности, в военные.
За лето и осень я несколько раз побывал понедолго в Биаррице. Жизнь врозь с семьей меня тяготила, и с осени я стал подумывать о переезде в Биарриц на постоянное жительство. Для этого надо было найти там какую-нибудь постоянную службу, а это было нелегко, ибо вне 2–2 ½ месяцев сезона город, да и все побережье Бискайского залива, замирали.
Осенью я встретил в Биаррице гр. С. А. Голенищева-Кутузова, бывшего тогда директором отделений известного тогда дома haut-couture Chanel, и спросил его, не мог ли бы он указать мне какое-нибудь подходящее место в Биаррице. Тогда он мне ничего рекомендовать не мог, и я думал, что этот разговор последствий иметь не будет, но, как выяснилось потом, этот разговор повлиял на целый ряд лет в нашей жизни.
В июне приехали со мной в Париж Катя и Жоржик. Ребенок переносил все путешествия тогда очень легко, но Кате эти ночные переезды в 3-м классе, конечно, были очень утомительны. В Париже этот первый визит первого правнука Александры Геннадиевны произвел своего рода сенсацию, ибо Жоржик был в ту пору действительно прелестным ребенком.
В одно из моих пребываний в Биаррице ко мне обратился принц, прося переговорить с бароном Нольде, считавшимся в качестве мирового светила по международному праву первым среди экспертов, дававших за границей заключения по вопросам русского права, по предъявленному к нему иску. Какой-то бывший служащий уже давно умершего брата принца получал от наследников умершего пенсию. Был он француз, и когда после революции перестал получать пенсию, то предъявил к принцу иск, считая, не знаю на основании каких данных, что принц ответствен за брата, с которым он был материально разделен уже более 50 лет. Просьбу принца я исполнил, и Нольде дал заключение, после которого в иске было отказано. Кстати отмечу, что юридические советы в некоторых случаях (особенно в делах о продаже нефтяных промыслов) ценились очень высоко, и кое-кто из русских юристов в первое время имели возможность устроиться недурно, однако большинство из них потом оказалось в положении не лучшем, чем масса беженцев. Немногие из них, оказавшиеся во Франции, прошли здесь курс юридических факультетов и стали французскими адвокатами, но про них потом мало что было слышно.
По возвращении в Париж, в предвидении переезда в Биарриц, я начал учиться испанскому языку, про который говорили, что он может быть там полезен. Обратился я за указанием учителя в «Испанский центр», где мне и указали лицо, согласное меняться уроками с лицом, знакомым с немецким языком. Меня интересовало, главным образом, испанское произношение, которое я более или менее и усвоил. Но мое преподавание моему ученику впрок не пошло, ибо у него не оказалось никаких способностей к языкам — ни запоминать немецкие слова, ни произносить их он оказался не в состоянии, и каждый урок всё приходилось начинать сначала. Месяца через два эти уроки и прекратились.
Я уже упоминал, что мне приходилось это время, особенно в месяцы Биаррицкого сезона, исполнять различные поручения Малинки. Из них более оригинальным было касавшееся кавказского одеяния — черкески, папахи и кинжала для жившего в Биаррице какого-то второстепенного американского писателя. Мне нужно было найти сперва рисунки черкески, а затем и настоящий кинжал, что я и выполнил. Шили все в Биаррице, и американец остался доволен, тем более, что на каком-то балу он получил приз за лучший костюм, явившись на него в этом одеянии.
