Съезд собрался 4-го апреля 1926 г., и съехалось на него из разных стран Европы более 400 делегатов, как вскоре выяснилось, в большинстве крайних правых. Первый бой был дан, однако, только 5-го апреля при выборе председателя. Организационный Комитет предложил в председатели Струве, правые же выставили Алексинского. Победил Струве 232 голосами против 193, но это была победа личная: за него голосовали многие как за сотрудника Врангеля. Как председатель большого собрания он оказался, однако, ниже всякой критики. На выборах других членов президиума победил зато список правых, в среднем 230 голосами против 180. Это голосование определило и соотношение вообще сил на Съезде. Съезд продлился неделю, но кроме вопроса об избрании им постоянного органа эмиграции, от которого отказались после того, как против него высказался великий князь, все остальные вопросы никакого интереса не возбудили. Съезд признал только, что отобрание земли у крестьян невозможно. Лично я никакого участия в прениях не принимал. Бывши уже в меньшинстве на левом крыле в Организационном бюро, теперь, когда всё бюро оказалось в левом меньшинстве Съезда, я не мог себя заставить спорить безрезультатно с людьми, к руководителям которых, вроде Маркова 2-го, я чувствовал прямо физическое отвращение и которые никаких аргументов умеренного типа слышать не хотели.
На Съезде было два епископа: старообрядческий из Румынии, очень бесцветный, и митрополит Антоний, возглавлявший тогда так называемую «Карловацкую» церковь. Роли на Съезде он не играл, и производил впечатление уже дряхлого, мало на что способного старика.
После Съезда его участники поочередно ездили в Choigny, деревню часах в двух от Парижа, где в усадьбе графа Тышкевича, женатого на одной из племянниц или падчерице Николая Николаевича, великий князь принимал всех группами. Кроме нескольких общих фраз, мы ничего от него не слышали.
Скучным был и обед, который дал левой группе Съезда в элегантном ресторане нефтепромышленник Гукасов, уже некоторое время игравший крупную роль в эмиграции в Париже. Он был издателем правой газеты «Возрождение», редактор которой Семенов тоже был тогда видным деятелем Национального Союза. «Возрождение» больше подходило к взглядам эмиграции во Франции, чем Милюковские «Последние Новости», но, несмотря на то, что редактировалось недурно, читалось меньше, чем этот, несомненно, бывший блестящим орган печати. Отмечу кстати, что, по существу, обе русские газеты стояли гораздо выше громадного большинства французских газет, в то время не блиставших, правда, в мировой печати.
С Зарубежным Съездом было связано много ожиданий, которые, однако, не оправдались. Крайние правые надеялись влиять через постоянный орган Съезда на великого князя, и, таким образом, командовать всей правой эмиграцией. Умеренные так далеко не шли, но думали, что Николай Николаевич по своей собственной инициативе проявит некоторую активность в противосоветском духе. Вскоре, однако, выяснилось, что у великого князя не хватает решимости ни на что, и что он будет вождем эмиграции только по имени. Отмечено у меня совещание умеренных в мае, в котором участвовал и Врангель, к которому обратились с просьбой повлиять на великого князя, чтобы он проявил бóльшую активность. Врангель от этого, однако, отказался, ибо отношения Врангеля с великим князем не были таковы, чтобы подобное его обращение могло дать положительные результаты.
В течение лета 1926 года наиболее острый характер приняли отношения между ревизионной комиссией Красного Креста и Иваницким, благодаря Игнатьеву и затянувшиеся, и усложнившиеся. Я не знаю, что руководило Игнатьевым, вероятно, просто нежелание вынести сор из избы, но Иваницкий пользовался всячески этим, чтобы оттянуть взнос задержанных им денег. Мне пришлось и составить доклад ревизионной комиссии, и изложить подробно всё частным образом Игнатьеву, но пока это тянулось, разговоры об Иваницком пошли по Парижу, и как-то в Красный Крест пришел Е. П. Ковалевский и, ссылаясь на П. Крупенского, спросил, правда ли, что Иваницкий произвел крупную растрату. Пришлось мне после этого иметь неприятный разговор с Крупенским, наоборот, утверждавшим, что первым о растрате говорил ему сам Ковалевский, но считавшим, что известие это совершенно точно. В конце концов, после разговоров с Советом Послов пришлось нам примириться с оставлением Иваницкого в Красном Кресте, несмотря на то, что и Киндякову, и мне это глубоко претило, и, несмотря на то, что кроме нежелания дать еще большую огласку этому делу, никаких других мотивов в пользу Иваницкого не было.
