Летом 1925 года мне пришлось заметить в Париже небольшое землетрясение. Мне показалось средь бела дня, что передо мной медленно качнулся большой шкаф. Первое впечатление было какой-то иллюзии, но на следующий день в газетах я прочитал, что действительно это было слабое землетрясение. В 1907 г., как я уже упоминал, я проспал небольшое землетрясение в Италии, а еще раньше в S-te Margherita жена испытала небольшой подземный толчок, но так как это было во время бури, тоже ночью, то она подумала, что сотрясение дома вызвано было сильным порывом ветра. Землетрясения, вообще, бывают, видимо, гораздо чаще, чем это обычно думают и особенно замечают. Парижское я заметил, возможно, только потому, что находился в верхнем этаже дома, а другое, такое же слабое землетрясение в Сан-Пауло было нами незамечено в нашем одноэтажном доме, тогда как его почувствовали в высших этажах современных домов-гигантов.
Летом 1925 года начались в Париже разговоры про находящуюся в Германии чудесно спасшуюся в Екатеринбурге вел. княжну Анастасию Николаевну. Самозванцев, выдававших себя за членов императорского русского дома, было за границей немало. В большинстве это были совершенно примитивные личности, иногда даже не говорившие по-русски, но эта «Анастасия Николаевна» была единственной, которая привлекла к себе общее внимание эмиграции, и даже членов императорской семьи. В Берлин, где она была обнаружена, ездил француз Жильяр, сопровождавший царскую семью в Тобольск, и теперь признавший «Анастасию» за подлинную великую княжну. После этого у нее в Берлине была вел. княгиня Ольга Александровна, специально поехавшая проверить утверждения, признавших ее «племянницу». Но ее заключение было отрицательным. Несмотря на это, многие продолжали считать Анастасию за подлинную великую княжну, и в числе их и герцог Г. Н. Лейхтенбергский, взявший ее в свое баварское имение. Здесь она сошла с ума, и была помещена в специальную лечебницу, где после того, как дела герцога ухудшились, ее содержали на частные пожертвования из Соединенных Штатов.
Душевная болезнь «Анастасии» дает, по-видимому, ключ к разгадке всей этой истории, начавшейся в Берлине, когда полицейские вытащили из одного из каналов города, бросившуюся в него неизвестную молодую женщину. Помещенная в больницу, она первое время ничего про то, что она великая княжна, не говорила, и будто бы признала это только тогда, когда ухаживавшая за нею фельдшерица, спросила ее, не великая ли она княгиня. Вообще, очень возможно, что, будучи уже не вполне нормальной, она легко принимала все, что ей говорилось, и затем уже повторяла это, как свое, и, в частности, это относится к первоначальному возникновению у нее мысли, что она дочь Николая II. После больницы она нашла приют в какой-то семье в Берлине, убежденной, что она настоящая «Анастасия», и надо думать, что многое, что она потом рассказывала, было ей внушено ими, или без особого намерения подсказано. Надо здесь заметить, что она говорила в это время по-польски и плохо по-немецки, т. е. на языках, на которых в царской семье не говорили, французского же и английского, а также русского, наоборот, не знала. Иные хотели это объяснить теми психическими потрясениями, которые она пережила. Однако, подобные объяснения, конечно, иначе, как курьезными, назвать нельзя.
Про свое спасение она рассказывала, что при истреблении царской семьи в подвале дома Ипатьева один из красноармейцев, поляк, заметил в ней признаки жизни, сжалился над ней, спрятал ее при перевозке убитых за город, а затем укрыл в домике своей матери в Екатеринбурге. Когда она оправилась, вся семья решила вернуться в Польшу, захватив ее. По пути шла гражданская война, но, несмотря на это, они в очень короткий срок перебрались на лошади в Румынию. По дороге ее спаситель ее изнасиловал, а в Румынии женился на ней. Затем я не помню точно рассказов о ее жизни до попытки самоубийства в Берлине. Кажется, у нее был ребенок, что подтверждали врачи. В общем, однако, у большинства моих знакомых осталось впечатление о ней, как о жалкой и безусловно уже давно ненормальной женщине. Между прочим, во всех не русских районах, по которым она с семьей мужа пробралась в Польшу, были собраны сведения о браках, заключенных в них за время, когда она могла там быть, и ничего подходящего к ее рассказам найдено не было. Должен, однако, сказать, что в то, что она настоящая великая княжна, верили многие, несомненно, умные и отнюдь не легкомысленные люди, с которыми мне не раз приходилось на эту тему спорить.
