Летом окончательно сформировалось дворянское объединение, в которое вошли представители 12 дворянских обществ. Председателем его был ненадолго избран гр. Д. С. Шереметев, затем Тверской губернский предводитель дворянства Менделеев, хороший, мягкий, но скорее серенький человек. Был возбужден вопрос о создании особой школы для детей дворян. Инициатором этого явился профессор Догель, но денег на это, конечно, не было, и ничего из этих разговоров не вышло. Тогда еще многим верилось, что старое сословное обособление может быть возрождено, и такая мысль еще не казалась абсурдной.[68]
На Рождестве я побывал в Биаррице, где познакомился со стариком бароном Гюне, бывшем кавалергардом. Он был женат на состоятельной американке, и благодаря этому, мог жить не нуждаясь и после революции. У него была небольшая русская библиотека, и в ней я нашел и историю кавалергардов Панчулидзева, которой я давно интересовался для разных справок. В тот мой приезд мне передали про намерение приходского совета образовать при церкви библиотеку, и просили достать в Париже книг для нее, конечно, бесплатно. К сожалению, кроме двух-трех десятков книг, ничего набрать мне не удалось. В то время эмигрантские библиотеки были главным покупателем издаваемых в зарубежье книг, и именно им издательства и избегали жертвовать книги, а если и жертвовали, то обычно всякий хлам, который никто у них не покупал. Говорили мне тогда, что обычно продавались не более 300 экземпляров печатаемых в зарубежье книг.
В январе получили мы из Петрограда письма от сестер о тяжелом их положении. Денег ни у кого из нас не было, и поэтому, чтобы помочь им, я продал свои золотые запонки, единственную ценную вещь, не связанную с особыми личными воспоминаниями. При этой оказии познакомился я с торговцами золотом и ценностями. Убедившись, что запонки действительно золотые и взвесив их, торговец заявил, сколько он может дать, но денег сразу не заплатил. По установленному во Франции порядку, он должен был сперва удостовериться, в предупреждение покупки краденых вещей, живет ли продавец по указанному им адресу.
В начале 1927 года я видел в Париже знакомую моих сестер, женщину-врача Кандинову, рассказавшую про их там жизнь и привезшую от них кое-какие семейные вещи. Тогда же через Польское консульство получил я от них кое-какие документы. Никакой ценности они не представляли, кроме наших метрик. Было в числе их и завещание родителей, которые мы вскрыли с Адей и Юшей, когда он приехал в следующий раз в Париж. Последнее — это была память об их заботах о нас. Все свое состояние они оставляли поровну пяти старшим детям, поручая нам, и, в частности, мне, заботу о тогда уже психически ненормальной Китти. Кася и Оля жили тогда в Петербурге, занимая по одной комнате в прежних своих квартирах. Китти была в лечебнице Кащенко, а горничная Евгеша, кажется, уже умерла. Оля продолжала быть библиотекаршей, а Кася работала фельдшерицей в отделе попечения о матери и ребенке. Работой этой она дорожила, ибо могла являться в амбулаторию на прием сравнительно поздно. С собой она брала холодную еду и книгу, ибо после приема больных врач давал ей список семей, которые ей надо было посетить. Ее район была Новая Деревня, где она и проводила весь день, возвращаясь домой обычно часам к семи. Разогрев обед и съев его, она принималась за уроки: давала она их по роялю и по языкам, и только к полуночи справлялась со всеми делами и могла отдохнуть.
В эти дни в одном из наших частых разговоров о войне и революции Адя рассказал мне курьез про генерала Чекатовского, бывшего в Константинополе комендантом Посольства. Был назначен доклад о творчестве Достоевского, и Адя спешил на него, опоздав к началу. На дворе он встретил Чекатовского, который на вопрос, не идет ли он на доклад, ответил ему: «Не понимаю, как могут чествовать каторжника, не переношу вообще хамства». Этот Чекатовский, вообще, честный и хороший человек и храбрый кавалерист, в 1919 году командовал в Добровольческой армии дивизией, и в Черниговской губернии расстрелял депутацию зеленых, явившуюся к нему за приказаниями, чем и сделал из них врагов белых. Сразу после этого они заняли в тылу у него Полтаву.
Уже в 1926 году начал я ходить по разным библиотекам. Особенно часто бывал я в Тургеневской и в Bibliotheque Nationale. В последней наткнулся я как-то на русский «Гербовник», которого никогда раньше не видал, и просмотрел его с не меньшим интересом, чем когда-то Четьи Минеи. Несомненно, что наивность и легковерие их авторов были во многих случаях одинаковы, но если легенды Миней относились к Средним векам, и сам этот сборник был составлен в 16-м веке, авторы иных родословий писали свои измышления после 1750 г., и должны были бы понимать, что ничего, кроме улыбок, они вызвать не могли. Превратить пастушка Разумовского в потомка знатных аристократов более, чем смешно.
