Этой зимой несколько раз был я в Ницце, на нескольких собраниях русских масонов, и в Каннах в собраниях местной французской ложи, у которой было недалеко от центра города своё специально построенное для нее здание. Убедился я здесь, что о деятельности этих масонов католики были очень хорошо осведомлены, но, вместе с тем, подивился их интересу к этой деятельности, так она была неинтересна. Среди русских масонов, живших тогда в Ницце, отмечу д-ра Пасманика, удивительно искреннего и хорошего человека. Как еврей он не попал в 3-процентную норму, учился за границей в Швейцарии и остался здесь на 20 лет. Когда началась война 1914 года, он вернулся в Россию, и всю войну провел врачом в какой-то артиллерийской части. Он был теперь за границей одним из немногих евреев, определенных противников коммунизма, открыто всюду против него выступавших, что, однако, не облегчило его положения в эмиграции. Он был болен туберкулезом, уже когда поехал в Россию. За войну болезнь, конечно, только развилась, и в Ницце я его видел в последний раз.
За зиму у Жоржа ухудшилось его горло, и специалисты определили, что ему надо удалить гланды. Операцию ему сделал хирург, которого в Каннах считали за лучшего, и после двух тяжелых дней ребенок быстро оправился, но позднее оказалось, что он сделал ее очень плохо, и у Жоржа на всю жизнь осталась глуховатость тембра голоса.
В конце мая 1929 года я выехал через Париж в Биарриц. В Париже я попал на роды Ирины, о чем я уже говорил, и тут же прочитал телеграмму о расстреле в Москве дяди Коли. Был он расстрелян за «саботаж», как видный спец, вместе с инженерами Пальчинским и Величко, очевидно, чтобы испугать других, дабы им «неповадно было». Этот расстрел был первым из многих других в последующие годы, и поэтому произвел тогда большое впечатление. За что они были расстреляны, опубликовано в деталях не было, но по всему, что я знаю о дяде, я был и остаюсь убежденным, что саботажником он не был. Между прочим, когда я был в Нью-Йорке, Воличкина вдова рассказала мне, что после одного из предшествующих арестов дяди все хранившиеся у него бумаги были обыскивавшими его разбросаны, где попало, и, например, переписка бабушки[73] с Чайковским валялась на снегу, где ее и подобрал Воличка.
В Биаррице я нанял комнату в том же районе, где мы жили и раньше, у смешной старушки Mme Labatte, куда через несколько дней приехали и Катя с Жоржем. Здесь он во второй раз сильно напугал нас. В первый раз это было в Париже, когда он скатился с высокой кровати, на которую его положили, но к счастью шлепнулся благополучно. У Labatte же, играя ключом, он запер изнутри дверь в нашу комнату, а открыть ее не смог. Так как дверь была крепкая, то давлению не поддавалась, и мы боялись, чтобы ребенок, соскучившись, не стал бы глазеть в окно и не вывалился на улицу (комната была в 3-м этаже). К счастью у хозяйки был второй ключ. Жорж по моему грозному приказанию вытащил свой ключ из замка, и мы смогли тогда проникнуть в комнату.
Сезон у Шанель открылся 5-го июня. Скажу, кстати, что она считала число 5 счастливым для себя, и поэтому сезоны отделений открывались в дни, сумма цифр которых составляла пять: 5-го, 14-го или 23-го. В числе служащих в этом году оказалась одна русская — А. Ф. Анненкова, видная эффектная девушка, симпатичная, но безалаберная. Была она внучка по матери московского городского головы Алексеева и внучатая племянница Станиславского. Отец ее, бывший офицер Измайловского полка, жил раньше в Каннах и оставил там память как пьяница, которого жене приходилось строго держать в руках. Дочка тоже была компанейским человеком, но, несмотря на сходство с отцом, с ним не ладила, и поэтому, видимо, и пошла служить. Жалованья ей, впрочем, не хватало, и мамаше (кстати, несмотря на свое купеческое происхождение, даже после революции постоянно говорившей о том, что допустимо и что не допустимо в grand mond) приходилось не раз платить ее долги.
Тем не менее, Асафовна, как ее стал называть внук, была милым человеком, и особенно первое время мы с ней не раз делали прогулки по окрестностям Биаррица. Две из них были очень интересны. В первый раз отправились мы через S. Jean de Luz сперва на трамвае, а затем по зубчатой железной дороге на вершину горы Rhune, пограничной между Францией и Испанией. День был чудный, и народу наверху было порядочно. Около нас компания молодежи танцевала под звуки гитары какие-то испанские танцы. На них остановились посмотреть два оборванца, вооруженные, однако, ружьями: оказалось, что это два пограничника тогда еще королевской Испании. В общем, картина напомнила мне «Кармен», с той разницей, что здесь действие происходило не в таверне, а под открытым небом и что и здесь обошлось без убийства.
