Весь сезон шли в Биаррице разговоры, что отделения Шанель останутся открытыми круглый год. На этот раз биаррицкое, однако, закрылось, но уже было предрешено, что впредь я останусь на весь год в Каннах. Предвидя это, я еще весной заключил контракт с каким-то строительным обществом, которое обязалось к 1-му декабря предоставить мне квартирку во вновь строящемся доме. Когда осенью я приехал в Канны, я увидел, что это здание еще только подводится под крышу, и будет отделано не скоро. Начались переговоры, они предложили мне взамен другую квартиру в только что законченном доме на boul. d’Italie, в самом его начале. Я ее принял, и в конце ноября мы в нее и перебрались. Состояла она из двух небольших комнат и между ними малюсенькой кухоньки. Обе комнаты были еще перегорожены перегородками с арками. Помещения за ними почему-то называлось studio, хотя ни для какой студии эти углы, конечно, не годились. В одной из этих студий рядом со столовой (или гостиной) спала Марина, а в другой мы устроили ванную. Надо сказать, что в те времена, в противоположность наблюдавшемуся в Соединенных Штатах, во Франции ванна отнюдь не считалась еще обязательной принадлежностью квартиры. Надо было, однако, найти самую ванну, что мне и посчастливилось.
Нашел я в магазине всякого хлама действительно антикварный предмет: под цинковой ванной была труба для газа, который зажигался по заполнении ее водой. Когда мы приноровились к пользованию этой ванной, она служила нам верой и правдой, хотя дубликата ей я нигде больше не встречал. Присоединение ее к газу и воде было единственной работой в квартире, которое мы произвели не сами — все остальное мы смогли сделать собственными силами. На покупку мебели я попросил у Шанель ссуду, и мне дали 3000 франков, которые я погасил в 10 месяцев. Мягкие вещи, и особенно кровати, мы купили в Grands Magasins в Париже, и только деревянные простые купили подержанными в Каннах. Во Франции клоп столь распространен, что является часто бесплатной, но дорого потом обходящейся придачей к старой мебели. В Биаррице же, когда мы там жили, было исключительное количество блох. Заполучали их и в кинематографах, и даже в песке на пляже. Квартирка получилась у нас, в конце концов, уютная, а когда в нее вошел впервые тогда 4-летний Жорж, то он с удивлением спросил нас: «Это все наше?»
У Шанель в этом году появилось два новых лица. На место Гольдфейна консьержем дома стал Ф. Д. Свербеев, бывший моряк и Новосильский предводитель дворянства и председатель управы. Поселился он в доме вместе с женой, рожденной Олив, и сразу вошел в местную русскую общественную жизнь. Человек он был большой энергии, обязательный и симпатичный, но типа маленьких провинциальных общественных деятелей земского периода. В Каннах, где эмигрантская колония именно к этому типу подходила, он оказался очень кстати.
Несколько позднее появилась в Каннах княгиня Шаликова, назначенная замещать Кутузова в отделении Шанель (Кутузов в это время был назначен управлять парижским центром дома). Видная, хотя я не сказал бы чтобы красивая, женщина армянского типа, она не жила больше с мужем, бывшим конногвардейцем, о котором Адя отзывался очень отрицательно. Когда я ее впервые встретил, она напомнила мне нашу случайную встречу в вагоне-ресторане около Лисок в 1912 году. Она ехала тогда с родителями Лазаревыми: отец ее, генерал по коннозаводству, держал вместе со своим братом Михаилом известную скаковую конюшню. Сама Шаликова была проведена Кутузовым в директрисы, не знаю, за какие таланты. Оказалась она на этом месте совершенно неподходящей, и уже на следующий сезон с нами рассталась. У меня лично отношения с ней были корректные, но холодные, а весь остальной персонал относился к ней прямо враждебно.
Вскоре после того, что мы устроилась на своей квартире, впервые поехали мы в Кро-де-Кань, где потом часто бывали. Там обосновалась семья Бернар, с которыми мы познакомились еще в Дании. Старик, вскоре умерший, был членом правления одного из страховых обществ. Жена пережила его ненадолго. Интерес заключался однако не в них, а в зоологическом саде, устроенном ее сыном от 1-го брака бывшим лицеистом Базилевским. Он всегда интересовался зоологией и наладил здесь торговлю животными, которых он выписывал из тропических стран и продавал затем во всех странах Европы: эти звери до их рассылки и пребывали в Кро-де-Кань. В Марселе его агентом был Искрицкий, не раз рассказывавший, какие неожиданные штуки в его маленькой квартирке выделывали некоторые из этих зверей. В Кро-де-Кань зверинец Базилевского быстро получил известность, и давал ему приличный доход от его посещений. Понемногу, наряду со зверями, стал он выписывать и группы дикарей, которыми снабжал разные увеселительные заведения. У меня осталось, впрочем, впечатление, что мы, белые, больше забавляли черных, чем они нас. Все это учреждение, однако, очень быстро пошатнулось в связи с мировым кризисом. Зверей перестали покупать, но Базилевский своевременно учел это, и вовремя закрыл свое дело.
