Можно, конечно, указать еще на одно оправдание — на распущенность тех иностранных кругов, которые тогда заполняли Ривьеру. Одна из особенностей, которые нас тогда поражали здесь и которые были гораздо менее заметны в Париже — это легкость, с которой русские, одинаково молодые и средних лет, поступали на содержание к пожилым, но состоятельным иностранкам. Это часто бывало с шоферами, но мы наблюдали в Каннах и одного русского князя, пристроившегося к немолодой жене почтенного, но уже дряхлого англичанина-миллионера и ставшего его «компаньоном» по торговле советской икрой. Все это дело, в которое англичанин вложил порядочные деньги, было затеяно его женой, лишь чтобы дать ее любовнику более приличное положение и средства к существованию. В Каннах, впрочем, таких случаев было не столь много, как в Ницце, где про них приходилось слышать гораздо чаще. Здесь часто указывали на скандалы среди русской молодежи, жившей выше средств, неизвестно откуда добываемых. Поэтому, не очень всех удивило жестокое избиение в полиции нескольких русских титулованных молодых людей, вступивших ночью в пререкания с полицейскими, одного из которых кто-то ударил. В комиссариате их всех «on a passé á tabac»[72] столь основательно, что еще через несколько дней их нельзя было узнать. Случай этот возбудил тогда разговоры, ибо показал, до какого зверства может доходить французская полиция даже в нормальное время. Правда, в этом случае наши соотечественники избавились благодаря избиению от суда, который грозил им тюрьмой на добрый месяц.
Возвращаюсь к моим личным воспоминаниям. В декабре Швахгейм открыл и в Каннах свой ресторан. Вначале это дело пошло недурно, но почти сразу выяснилось, что едва ли не главная трудность в его ведении это нечестность и пьянство персонала. Чтобы такое дело шло, хозяин должен быть специалистом его, сам работать в нем с раннего утра до поздней ночи, и быть человеком морально покладистым. Швахгейм начал учиться ресторанному делу, только открыв свой ресторан, особого трудолюбия никогда не проявлял и только стремился извлечь из него сразу побольше денег, не думая о том, как это скажется на дальнейшей его судьбе. В результате, хотя ему помогала Марина и моя жена, ресторан через несколько месяцев пошел книзу, и в следующие сезоны только прозябал. У нас с женой он оставил самое тяжелое воспоминание за всю нашу эмигрантскую жизнь.
В этот сезон мне пришлось познакомиться с А. М. Ивановым, молодым еще человеком из семьи московских ювелиров. Он открыл магазин антикварных вещей в Каннах, где я вел у него отчетность. В этом магазине несколько месяцев прослужила позднее Марина, а когда Иванов приезжал в Биарриц на разведки, то моя жена помогала ему как переводчица, ибо он ни на каком языке, кроме русского, не говорил. Анатолия Михайловича все любили, как человека простого, общительного и порядочного, а при случае и хорошего собутыльника.
В начале января 1929 года умер вел. князь Николай Николаевич, которого хоронили в Каннах. Похороны были очень торжественны, съехалось много делегаций, в которых я встретил массу знакомых, но общая обстановка производила тяжелое впечатление. Отдавали последнюю честь своему вождю, но делали мы это на чужбине, без серьезной надежды на возвращение на родину. Прощались мы с вождем эмиграции, но, в сущности, сознавали, что его роль уже сошла на нет и что она имела характер даже не декоративный. Никто его более не заменил в ней, если не считать «императора» Кирилла, к которому, как я уже говорил, никто никогда серьезно не относился. Николай Николаевич крупным деятелем государственного масштаба не был. Его считали всегда только хорошим кавалеристом, но когда, как великий князь, он выдвинулся на пост командующего военным округом, а позднее стал верховным главнокомандующим, то лично у меня создалось впечатление, что любое другое лицо, принимая во внимание всю обстановку, в которой ему пришлось действовать, не добилось бы лучших результатов.
В январе появились в Каннах супруги Туксен. Я, кажется, уже упоминал, что в Дании мне пришлось быть посаженным отцом её. Она — сестра милосердия из лагеря Хорсеред, Петровская, вышла тогда замуж за датчанина доктора Туксена. После войны, ввиду избытка врачей в Дании, он поехал служить к голландцам на Яву, пройдя сперва в Голландии курс тропических болезней. Пробыв на Яве, кажется 6 лет, они вернулись в Данию, где он стал заниматься частной практикой в Одензе, делая оттуда ежегодно поездки в разные страны. Кстати, отмечу, что когда они уже уехали на Яву, в Дании прошел слух, что она умерла от испанки, поэтому, когда от нее пришли письма, их окрестили письмами от покойницы, и так она под названием «покойницы» и пошла среди русских.
